Ненужная жена. Хозяйка гиблой долины - Ирина Манаева

- Новенькая что ли? – наконец, интересуется тот, кто рядом, пока спасший меня выливает воду из сапога. – Небось, не слушала, что Рудая говорила.

- Вчера прибыли, - говорит кто-то за его спиной. – Зря ты её спас, кажется Угий за неё платил на выбывание, - тут же добавляет. И спаситель косится в мою сторону. На вид ему около сорока. Седые волосы покрыли почти всю голову. Поджарый и сильный, только глядит сурово.

- За работу, - приказывает, - чего расселась?

Словно я виновата в том, что произошло. Луфа заканчивает со своим бельём и принимается помогать мне, а я слышу за спиной смешки от прачек, будто я - эрдана и не привыкла марать руки.

Знали бы они, как близки к истине.

Всадника нет, как и не было. Выжимаю бельё вручную - ткань тяжёлая, мокрая, не меньше семи килограммов. Пальцы сводит от холода, они не хотят подчиняться. Хорошо, что «сестра» рядом. И уже не уверена, кто за кем присматривает.

Солнце так и не показывается из-за туч, а мелкий дождик моросит, только теперь мне уже всё равно. Я промокла до последнего нитки.

- Ты осторожнее с каплами, - советует более добродушный страж. – Не всегда успеваем прачек отбить. А этот к тому же ядовитый.

Каплами здесь называют вот таких страшилищ, что обитают в реках, и Рудая должна была провести инструктаж с новоприбывшими на счёт опасностей, которые могут поджидать на каждом шагу. То ли ей было некогда, потому что она разбиралась с заражённым, то ли это было сделано нарочно. Не знаю, но, кажется, у меня возникла новая фобия.

Снова отправляемся в путь с мокрым бельём. И сейчас оно ещё тяжелее, будто впитало всю усталость замка. Идём в тишине, лишь корзины скрипят да шуршат подошвы по камешкам. Подниматься вверх куда сложнее, и я справляюсь с задачей, смешивая пот с прохладой платья. И когда думаю, что нам дадут отдых, Жуда приказывает развешивать бельё на натянутые между покосившимися столбами верёвки.

Когда всё высохнет, гладим - не утюгами, нет. Здесь рубели и катки: тяжёлые деревянные валики, выглаживающие ткань до шелковистой плотности. А для тонких материй есть утюги - чугунные, с углём внутри, разогретые докрасна. Их следует держать в перчатках, обмотанных тряпками, и гладить с осторожностью, ведь ткани деликатные. Их немного, и даже представляю, кому принадлежит небольшая стопка белья – нашей экономке. Интересно, кому она демонстрирует эти белые шёлковые панталоны?

Спина гудит, пальцы уже не гнутся. Луфа помогает молча, лишь изредка кивая на особенно упрямые пятна, которые приходится тереть так яростно, будто они символ всего моего позора.

К обеду еле переставляю ноги. Я не привыкла к тяжёлому труду, и первый день даётся слишком сложно.

В столовой пахнет чем-то резким. Каша с травой, которую вижу впервые, кусок хлеба, и чай без сахара, слегка отдающий железом. Сижу в углу, пытаясь не смотреть никому в глаза. За спиной снова делают ставки, рассказывают, что Угий мог выиграть и плюются, что другой спас.

Говорят обо мне, не скрываясь. Каша застревает в горле, и принимаюсь кашлять. Луфа косится, но молчит - знает, что не стоит сейчас защищать. Здесь выживают молча. По спине прилетает нехилый удар, от которого съезжаю до столешницы, впечатываясь рёбрами в дерево, но тут же перестаю кашлять.

- Не за что, - хмыкает дородная женщина, отправляясь на выход. И даже не знаю, это из добрых побуждений или же она просто выместила на мне свою злобу.

День тянется, как мокрое полотно - тяжело, серо, медленно. Вечером валюсь на узкую койку в маленькой спальне, где пахнет плесенью и потом. Уже не до знакомства с соседкой, которая не торопится заводить друзей. Сегодня без душевой. Как оказалось – это роскошь раз в неделю.

- Вы и так целый день в воде, - шутила Жуда, - так зачем изводить ещё?

Засыпаю, как камень в реке: без снов, без мыслей. И так по кругу два дня. И даже Ашкай не в силах ничем помочь. А мне хочется уснуть и проснуться дома, в тёплой мягкой постели. Выпить кофе и поесть круассанов. Посмотреть телевизор и ничерта не делать.

Только сколько не пробуждаюсь –ещё здесь.

На третий день всё меняется.

Ранним утром слышен шум. Стук сапог, крики, команды. Наше окно выходит на боковую часть, а не центральную, потому, чтобы увидеть, что произошло, торопимся, поправляя выданные накануне белые передники, чтобы встретить важного гостя.

Нас строят перед замком рядами. В одном прачки, в другом горничные, кухонные работники, разнорабочие, которых отдаляют настолько, чтобы до носа не добирался смрад, впитавшийся в кожу. Экономка со свитой, группа мужчин, которых вижу впервые. Одежда не такая, как у солдат. Они явно занимаются чем-то другим. Среди них целитель, неужели, все лекари? Далее стражи низшего ранга, высшего и одинокой фигурой впереди остальных застывает Кайрион Бард – Верховный Страж Периметра.

- Летят! – кричит кто-то с высокой стены, и гул смолкает, а мы устремляем взгляды в небо, ожидая с минуты на минуту генерала Акриона.

Глава 24

Кольфин Торн приземляется перед замком, обращаясь в полёте, когда другие перекидываются, лишь достигая земли.

Редкое явление, - подсказывает Ашкай. –Лишь драконы с высоким процентом магии способны на это.

Лучший из лучших, высокий, в безупречно выглаженной форме, темноволосый, с внимательным взглядом серых глаз. Лицо словно вырезано из стали, рот - прямая линия, военная выправка и гордо вскинутый подбородок. Он движется, будто привык, чтобы перед ним расступались. И действительно наш выстроенный отряд расходится волнами, пропуская генерала в том месте, где он решил пройти. Стражи вытягиваются в струнку, прачки забывают, как дышать, смотря на него влюблёнными глазами. Даже Луфа, которая всегда протирала взглядом пол, смотрит с неподдельным восхищением, словно у него есть сверхспособность влюблять в себя тех, кто рядом.

Мы стоим на ветру: растерянные и немного напуганные. Он оглядывает нас, как скульптор глину. И не произносит ни слова.

- Рады приветствовать вас в Гоствуде, генерал Кольфин, - подаёт голос Кайриан. – Ваша комната подготовлена, если желаете…

- Нет, не желаю, - тут же перебивает его, и лишь теперь замечаю перчатку на правой руке, когда левая свободна. Вряд ли забыл надеть.

«Ашкай», - зову змейку. – «Что