Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

Мать Чэня тихо смеётся за своей чашкой.

— В нашей семье это называется "любовным языком". Чем больше прозвищ, тем сильнее привязанность.

Чэнь стоит, скрестив руки, и смотрит в пол. Его уши покраснели, как спелые персики. Вдруг я замечает то, что раньше упускала — как его плечи расслабляются в присутствии Наставницы. Как он без слов понимает её жесты. Как она... смотрит на него, будто на озорного сына.

Наставница вздыхает и поправляет мою подушку с неожиданной нежностью.

— Если бы ты знала, сколько раз этот "демон" таскал на мою крышу подарки для тебя — травы, книги, безделушки. Боялся, что ты не примешь их прямо из его рук.

Сердце вдруг сжимается. Я вспоминаю таинственные посылки, появлявшиеся у моей двери. Красивые камешки. Засушенные цветы. Книги с отметками на особенно интересных страницах...

— Но почему... — начинаю я, но голос снова предательски дрожит.

Наставница качает головой, её глаза становятся серьёзными

—Ты не была готова. Ни узнать правду, ни принять его заботу. А теперь... — она бросает взгляд на Чэня, — ...кажется, наконец готова.

Я смотрю на Чэня — на его смущённую улыбку, на руки, которые так бережно держали меня все эти дни. И вдруг понимаю — она права. Всё это время правда была прямо передо мной. Я просто боялась увидеть её.

— Значит... — мои пальцы сами находят его руку, — ...у меня теперь есть не только защитник, но и... семья?

Наставница фыркает и поворачивается к двери, но не успевает скрыть дрожь в голосе.

—Ну вот, теперь и мне придётся быть с вами помягче. Старость не радость...

Но когда она выходит, я замечаю, как её плечи расправляются, будто с них свалился тяжёлый груз. А мать Чэня тихо плачет в свой изысканный платок, и слёзы её блестят, как утренняя роса. Она выходит в след за наставницей.

Дверь мягко закрывается за гостями, оставляя нас в теплой тишине. Солнечные лучи теперь падают прямо на кровать, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Чэнь тяжело опускается на край постели, кровать прогибается под его весом, заставляя меня невольно съехать к нему ближе.

— Ты останешься жить у меня, — говорит он, и в его голосе та твердая нота, которую обычно используют для объявления приказов на поле боя. — И Наставница тоже.

Я отодвигаюсь на подушках, чувствуя, как жар разливается по щекам. Его близость, его запах — дым и что-то пряное — внезапно становятся слишком ощутимыми.

— Чэнь... — мой голос звучит тоньше, чем хотелось бы. — Я не могу жить у тебя. Это же... неприлично.

Он хмурится, его брови смыкаются в одну сплошную линию. Большая рука сжимает край одеяла, костяшки белеют от напряжения.

— После всего, что было, ты беспокоишься о приличиях? — он произносит это тихо, но каждое слово будто раскаленный гвоздь вбивается в сознание.

Я опускаю взгляд на свои руки, бледные на фоне темного одеяла. На запястье — едва заметный шрам от старых оков. Да, после всего... Но именно поэтому.

— Ты — наследник знатного рода. А я... — голос предательски дрожит. — Я дочь пьяницы.

В комнате повисает тяжелое молчание. Где-то за окном падает спелая слива — глухой удар о землю, будто поставленная точка.

Чэнь внезапно берет мою руку, разворачивает ладонью вверх и прижимает к ней свои губы. Его дыхание обжигает кожу.

— Тогда выходи за меня, — он говорит это так просто, будто предлагает прогуляться в сад. — И будешь не Фэй дочерью пьяницы, а госпожой Чэнь.

Мир будто переворачивается с ног на голову. В ушах звенит, в груди — целая стая бабочек. Я открываю рот, закрываю. Снова открываю.

— Ты... это... мы же... — слова путаются, мысли разбегаются. — Ты не мог начать с цветов? Или... или стихов?

Его лицо вдруг озаряется той самой улыбкой — редкой, искренней, из-за которой щемит под ребрами. Он наклоняется ближе, и теперь я вижу золотые искорки в его темных глазах.

— Цветы будут. И стихи. И всё, что захочешь. Но ответь сначала.

Его пальцы переплетаются с моими, ладонь к ладони — шершавая и нежная, сильная и уязвимая. В этом прикосновении — целая история. И, кажется, начало новой.

— Да, — шепчу я, и это слово, такое маленькое, вдруг меняет всё.

За дверью раздается громкий кашель Наставницы и приглушенное хихиканье его матери. Чэнь закатывает глаза, но не отпускает мою руку.

— Придется привыкать, — бормочет он. — Теперь они всегда будут подслушивать.

Воздух пахнет жасминовым чаем и едва уловимым ароматом его кожи — тёплым, древесным, с нотками чего-то пряного.

Он наклоняется ко мне медленно, словно боясь спугнуть этот момент.

Его дыхание касается моей щеки — горячее, неровное. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается чуть быстрее обычного. Он нервничает. Мой бесстрашный Чэнь... нервничает.

— Я люблю тебя, — шепчет он, и его губы едва касаются моего уха.

Слова, такие простые, такие огромные. Они обжигают сильнее, чем любое прикосновение. По коже бегут мурашки, спускаются по шее, растворяются где-то в районе живота. Сердце бьётся так громко, что, кажется, он должен его слышать.

Я закрываю глаза, вдыхаю его запах, чувствую под пальцами ткань его одежды — грубую, простую, такую знакомую.

В голове пульсирует только одна мысль: он сказал это. Вслух. Не "ты мне дорога", не "я о тебе забочусь". А именно это — простое, чистое, настоящее.

Когда открываю глаза, он всё ещё близко. Его тёмные глаза смотрят на меня с таким ожиданием, с такой уязвимостью, что в груди что-то сжимается.

Он боится. Боится, что я не отвечу. Боится, что испугаюсь. Боится, что...

— Я тоже люблю тебя, — говорю я, и мои губы сами тянутся к его щеке.

Его кожа под моими губами — тёплая, чуть шершавая от недавней щетины. Он замирает, будто боится, что это сон. Потом его руки обнимают меня осторожно, как что-то хрупкое и бесконечно ценное.

Где-то за дверью слышится возмущённое фырканье Наставницы и сдержанный смех его матери.

Но сейчас это неважно. Сейчас существует только он — его дыхание, его сердцебиение, его руки, которые больше никогда не отпустят.

Глава 11

Рассвет разлился по комнате нежным персиковым светом. Я проснулась от непривычной тишины — Чэнь, наконец послушавшись уговоров, ночевал в своей