Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

Я потянулась, ощущая, как заживают раны — тело больше не горело, лишь слабая ломота напоминала о пережитом.

Вдруг дверь скрипнула. Не привычный резкий звук, а осторожный, почти неслышный. Я приподнялась на локтях, и...

Комната преобразилась.

У туалетного столика стояла изящная ширма с вышитыми журавлями — точно такая, на которую я когда-то случайно обмолвилась, глядя на рынке. На подоконнике в керамической вазе красовались ветки цветущей сливы — мои любимые. А у кровати...

Небольшая лакированная шкатулка.

Пальцы дрожали, когда я открывала её. Внутри — нефритовый гребень. Простой, без излишеств, но идеально отполированный, холодный в руках. И записка: "Чтобы заплетала волосы перед сном. Ч."

—Ну как, нравится? — раздался голос от двери.

Наставница стояла на пороге, опираясь на посох. В её глазах читалось редкое для неё умиление.

— Он с рассвета бегает по дому, всё расставлял сам, — фыркнула она, подходя ближе. — Даже цветы собственноручно срезал. Боялся, что слуги не те выберут.

Я прижала гребень к груди, чувствуя, как что-то тёплое разливается внутри. Где-то за окном послышались шаги — тяжёлые, уверенные, но сегодня с какой-то необычной лёгкостью.

— Он... — голос сорвался на полуслове.

Наставница неожиданно мягко положила руку мне на плечо.

— Дурочка, да он тебя с первого дня любил. Просто теперь наконец научился это показывать.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался запах свежеиспечённых лепёшек — видимо, мать Чэня уже вовсю хозяйничала на кухне. А сам он стоял на пороге, неловко теребя рукав, с редким для него выражением неуверенности на лице.

—Ну что... — он кашлянул, избегая прямого взгляда. — ...понравилось?

В его руках дымилась пиала с утренним чаем — видимо, последний штрих к этому неожиданному утру. Солнечный луч упал на его лицо, высветив новые морщинки у глаз — следы бессонных ночей у моей постели.

Я протянула к нему руки, не в силах произнести ни слова.

И в этот момент поняла — лучшего признания в любви, чем это утро, и не придумать

Солнечный свет, мягкий и золотистый, заливал комнату, окутывая всё в тёплое сияние. Я сидела на кровати, гребень из нефрита всё ещё зажатый в ладонях, а передо мной стоял он — мой Чэнь, мой защитник, мой... жених.

— Ты ещё спрашиваешь?! — вырвалось у меня, голос дрожал от переполнявших чувств.

Он замер на мгновение, его тёмные глаза — обычно такие твёрдые, непроницаемые — сейчас светились чем-то тёплым, почти беззащитным. Губы дрогнули, прежде чем он ответил.

— Теперь официально мы помолвлены, — произнёс он, и в его голосе звучала непривычная нежность, смешанная с лёгкой гордостью.

Мир будто замер. В этом простом предложении было столько... всего. Обещание. Будущее. Дом. Я смотрела на него, на его сильные руки, на его шрам, на его глаза — и понимала, что больше никогда не буду одна.

— Значит... теперь ты не сможешь от меня сбежать, — пробормотала я, пытаясь шутить, но голос предательски дрогнул.

Он рассмеялся — низко, глухо, как всегда, когда был по-настоящему счастлив. Потом опустился на колени у кровати, его пальцы осторожно обняли мои.

— Сбежать? — Он покачал головой. — Я только что официально привязал себя к тебе на всю жизнь. Теперь ты моя невеста.

В его словах была не просто уверенность — была клятва. Та самая, которую он дал мне ещё до этих слов, когда стоял у моей постели, когда отрезал руку тому, кто посмел меня тронуть, когда шептал "Я люблю тебя" в темноте.

Где-то за дверью послышался шёпот.

— Ну наконец-то, — проворчала Наставница.

— Я уже заказала ткани для свадебного наряда, — добавила мать Чэня, и в её голосе звенело торжество.

Чэнь закатил глаза, но пальцы его сжали мои чуть крепче. Он знал — теперь нас двое. Навсегда.

Дни закрутились, как осенние листья на ветру. Свадьбу назначили через месяц — срок, который мать Чэня встретила возмущённым вскриком, будто её сын предложил провести церемонию посреди ночи без гостей.

— Месяц?! — Её веер резко захлопнулся, как ловушка. — Да в нашей семье на подготовку к свадьбе уходило полгода! Как я успею вышить узоры на твоём ханьфу?!

Она металась по комнате, перебирая в руках дорогие шёлковые ткани — алые, золотые, цвета молодой листвы. Её пальцы дрожали от возмущения, но в глазах читалось нечто большее — волнение, почти материнская нежность.

Я сидела за низким столиком, окружённая катушками ниток и образцами вышивки.

— Госпожа Чэнь, — попыталась я успокоить её, — можно ведь выбрать что-то попроще...

Она остановилась как вкопанная, её глаза сверкнули.

— Попроще?! — Её голос достиг такой высоты, что где-то во дворе встревоженно закудахтали куры. — Ты выходишь замуж за моего сына! Всё должно быть идеально!

Чэнь, стоявший в дверях, закатил глаза, но в уголках губ дрожала улыбка. Он знал — остановить мать, когда она входила в раж, было невозможно.

— Матушка, — начал он осторожно, — если не успеем, можно...

— Молчи! — Она резко развернулась к нему, веером указывая на груду тканей. — Ты хочешь, чтобы твоя невеста появилась перед гостями в чём попало?!

Наставница, сидевшая в углу и попивавшая чай, фыркнула.

— Да ладно тебе, — проворчала она, — главное, чтобы жених на церемонию явился. А остальное — ерунда

Мать Чэня вскипела, как котёл на огне, но прежде чем она успела ответить, я осторожно взяла кусочек алого шёлка.

— Я... я могу помочь с вышивкой, — прошептала я. — Если вы научите меня вашим семейным узорам.

Комната затихла. Даже Наставница перестала чавкать. Мать Чэня замерла, её взгляд смягчился.

— Ты... хочешь вышить его свадебный ханьфу сама? — спросила она тише.

Я кивнула. Это было больше, чем просто предложение помощи — это был жест доверия. Принятие традиций его семьи. Признание того, что теперь и я стану её частью.

Она медленно подошла, её пальцы дрожали, когда она взяла мои руки в свои.

— Тогда начинаем сегодня же, — сказала она, и в её голосе впервые за этот день не было паники. — У нас всего месяц.

Чэнь стоял в дверях, его глаза светились чем-то тёплым, гордым. Он знал — его мать приняла меня. И это было важнее любых свадебных нарядов.

 ***

Осталось два дня до свадьбы

Вечерний свет, янтарный и тягучий, как мёд, струился сквозь