Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

Я вздохнула.

— Прости, бабушка.

Сивка смотрела на ложку с безопасного расстояния.

— Это из-за проклятия?

— В каждом доме слово “проклятие” используют, когда не хотят разбираться.

— А если это правда проклятие?

— Тогда придётся разобраться особенно внимательно.

Она выглядела так, будто я предложила связать салфетку из молний.

После полудня мне прислали обед.

На этот раз прислали.

Поднос принёс тот самый пожилой лакей с длинным лицом. На подносе был суп, ломоть утреннего хлеба, сыр, груши и горячий чай без сонника. К чаю прилагалась маленькая записка.

Не от Рейнара.

От Марты.

“Ешьте, пока тёплое. И не суйте нос в северное крыло на пустой желудок.”

Я невольно улыбнулась.

— Что там? — спросила Сивка.

— Забота в форме угрозы.

— Значит, от госпожи Марты.

Обед я съела почти полностью. Сивка получила половину груши, Пинне мы отправили сыр, а маленький кусок хлеба я положила на блюдце у камина.

Огонь вспыхнул чуть ярче.

— Не радуйся, — сказала я ему. — Мы с тобой ещё не друзья.

Пламя коротко треснуло.

Сивка перекрестилась кухонным способом, как Марта.

Ближе к вечеру я решила выйти.

Не в северное крыло. Не в оранжерею. Не к комнатам Элианы. Я ведь обещала — не прямо, но достаточно, чтобы не начинать войну в первый же день после завтрака.

Я просто хотела пройтись.

Восточное крыло давило. После ночного шёпота и утреннего кольца сидеть в комнате было всё равно что ждать, когда стена снова заговорит первой. А я предпочитала задавать вопросы сама.

Сивка вызвалась проводить меня.

— Чтобы вы не заблудились, — сказала она.

— Или чтобы я не ушла куда нельзя?

— И это тоже.

— Честно.

— Бессмысленно врать женщине, которая слышит тесто.

Мы пошли через галерею.

Дневной свет уже уходил, и замок снова менялся. Вечером Грейнхольм становился красивее и страшнее одновременно. Тени смягчали трещины на камне, свечи зажигали золотые пятна на стенах, зелёные огни в лампах казались глубже. Но вместе с красотой приходило ощущение, что замок перестаёт притворяться обычным домом.

Он вспоминал, что старше всех нас.

Мы прошли мимо портретов предков. Я старалась не смотреть слишком пристально: в старых домах портреты иногда обижаются, если разглядывать их как мебель. Но один взгляд всё равно поймала — женщина с серебряными волосами, в зелёном платье старого покроя. В её лице было что-то от Рейнара: та же форма скул, тот же упрямый подбородок.

— Это кто?

Сивка посмотрела.

— Леди Майра. Прабабка милорда. Говорят, она однажды выгнала из замка целую делегацию короля, потому что они вошли в кладовую в грязных сапогах.

— Разумная женщина.

— А ещё сожгла мост.

— Менее разумная, но я не знаю обстоятельств.

Сивка хихикнула.

Потом мы вышли к той самой галерее, где висел портрет Элианы.

Я не планировала останавливаться.

Конечно, остановилась.

Портрет был большим, почти в человеческий рост. Днём я не успела рассмотреть его как следует. Теперь же свечи по обе стороны рамы горели ровно, и лицо первой жены проступало из полумрака нежно, ясно, почти живо.

Светлые волосы. Белая кожа. Тонкие пальцы, сложенные у пояса. Платье цвета молодой листвы, расшитое жемчугом. На груди — изумрудная брошь-лист. За спиной — стеклянные стены оранжереи и зелёная тень дерева.

Красота без единой ошибки.

Я невольно коснулась своей косы, которая успела растрепаться за день.

— Не надо так на неё смотреть, — прошептала Сивка.

— Как?

— Будто вы хуже.

Я опустила руку.

— Я не хуже.

Сказать это оказалось легче, чем почувствовать.

Портретная Элиана была всем, чем я не была: светлой, утончённой, безупречной. Её наверняка учили танцевать, улыбаться, вести переписку, выбирать правильные драгоценности к ужину. Она не стояла утром по локоть в тесте. Не спорила с кухаркой. Не входила в храм в платье сестры, пока гости шептались о подмене.

Но если присмотреться…

— Она несчастна, — сказала я.

Сивка вздрогнула.

— На портрете?

— Да.

— Все говорят, она здесь такая красивая.

— Красота и счастье редко одно и то же.

Я подошла ближе.

Художник был талантлив. Он спрятал многое, но не всё. Напряжение в плечах. Слишком крепко сцепленные пальцы. Едва заметная тень у губ. Глаза, смотрящие не на зрителя, а туда, где должен был быть выход.

И ещё одна деталь.

На правой руке Элианы не было кольца.

— Сивка.

— Да?

— Когда писали этот портрет?

— Кажется… за месяц до пожара. Или меньше.

— Она уже была женой Рейнара?

— Конечно.

— Тогда почему без кольца?

Сивка подалась ближе, прищурилась.

— Может, художник забыл?

— Художники забывают родинки. Складки. Цвет ленты. Но не обручальное кольцо у жены драконьего лорда, если портрет висит в главной галерее.

За спиной раздался голос:

— Он не забыл.

Я обернулась.

В нескольких шагах стояла леди Асмера.

Серебряная трость в руке, молочно-белые глаза направлены чуть мимо меня, тонкая спина прямая. Я не слышала, как она подошла. Сивка тут же присела в реверансе.

— Леди Асмера.

— Девочка с руками очага, — сказала старуха. — Ты слишком громко думаешь.

— Простите.

— Я не сказала, что мне не нравится.

Она подошла к портрету. Трость стукнула по полу: раз, другой. Остановилась рядом со мной.

— Элиана сняла кольцо перед тем, как позировать.

— Почему?

— Сказала, оно жжёт ей палец.

Сивка тихо ахнула.

Я посмотрела на изображённую руку.

Тонкие пальцы. Пустое место.

— Рейнар знал?

— Рейнар в те месяцы знал только то, что ему позволяли знать.

В голосе Асмеры было столько сухой горечи, что я не сразу решилась спросить:

— Кто позволял?

— Все. Она. Он сам. Этот дом. Люди, которые любят тишину больше правды. Тишина удобна, Лиара. В неё можно завернуть любую мерзость и назвать приличием.

Я вспомнила мать с батистовым платочком.

— Да.

Асмера повернула ко мне лицо.

— Ты сегодня нашла кольцо.

— Не я. Очаг.

— Очаги редко отдают то, что взяли на смерть.

— Значит, он хотел, чтобы его увидели.

— Или чтобы ты увидела.

По спине прошёл холод.

— Почему я?

— Потому что ты слушаешь. Остальные давно научились не слышать.

Сивка смотрела на старуху с ужасом. Кажется, для неё такие разговоры в галерее были равны пляске на могиле.

— Рейнар запретил мне спрашивать об Элиане, — сказала я.

— Конечно.

— И трогать