Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

— Естественно.

— Вы считаете, я должна послушаться?

Асмера усмехнулась.

— Я считаю, мой внук слишком долго разговаривает с женщинами приказами. Но ты, девочка, не путай упрямство с храбростью. Не всё, что закрыто, нужно открывать голыми руками.

— А чем?

— Иногда хлебом. Иногда правдой. Иногда тем, что ты не боишься назвать мёртвую женщину женщиной, а не святой.

Я посмотрела на портрет.

— Её здесь именно святой и сделали.

— Мёртвых часто украшают сильнее, чем любили живыми.

Слова прозвучали почти жестоко.

И слишком честно.

Асмера вдруг протянула руку и коснулась рамы. Не портрета — именно рамы, старого тёмного дерева с резными листьями.

— Не воюй с ней, Лиара Ортен.

— Я не собиралась.

— Собиралась. Не со зла. От боли. Ты вошла в дом, где тебе уже показали: вот первая, прекрасная, умершая, незаменимая. А ты вторая, случайная, с мукой на лице. Это плохое начало для женского сердца. Даже если сердце делает вид, что занято кладовыми.

Я не нашла что ответить.

Сивка вдруг заинтересовалась носками своих туфель.

— Я не хочу быть вместо неё, — сказала я наконец.

— Вот и не будь. Будь собой. Это раздражает сильнее, зато полезнее.

Асмера повернулась, собираясь уходить.

— Леди Асмера.

Она остановилась.

— Что случилось в ночь пожара?

Тишина в галерее изменилась.

Даже свечи будто вытянулись ровнее.

Сивка едва слышно прошептала:

— Миледи…

Слепая драконица не сразу ответила.

— Все скажут тебе, что Элиана погибла в северном крыле, когда вспыхнуло драконье пламя. Что Рейнар пытался спасти её, но опоздал. Что после этого он закрыл комнаты, оранжерею и половину себя.

— А вы?

— А я скажу, что дома редко хранят ложь из милосердия.

— Значит, это ложь?

Асмера улыбнулась без радости.

— Это удобная часть правды.

Она пошла прочь.

Трость стучала по камню всё тише.

Я осталась перед портретом Элианы и впервые за день почувствовала к ней не раздражение, не неловкость, не желание отвернуться.

Жалость.

Нет, не так.

Узнавание.

Её тоже привезли сюда по договору. Нарядили, поставили, назвали достойной. Может быть, она тоже когда-то стояла у этого портрета ещё до того, как он стал её памятником, и думала: где здесь моё место?

— Миледи, — осторожно сказала Сивка. — Может, пойдём?

— Да.

Но я задержалась ещё на миг.

— Я не пришла забирать твоё место, — тихо сказала я портрету. — Я пришла занять своё.

Сивка сделала вид, что не услышала.

А вот замок услышал.

Где-то внутри стены тихо щёлкнул замок.

Не дверной.

Скорее старый механизм, который очень давно не двигался.

Вечером Рейнар за мной не прислал.

Ужин подали в комнаты. На этот раз горячий, обильный, с нормальным хлебом и даже маленьким пирогом с капустой. Видимо, Марта решила, что после утреннего кольца мне нужно не сочувствие, а калории.

Сивка принесла поднос и осталась, пока я ела.

— В главной столовой сегодня тихо, — сообщила она.

— Ты откуда знаешь?

— Пинна слышала от Брана, а Бран носил дрова мимо.

— Надёжная сеть.

— Очень. Лучше управляющего.

Я улыбнулась.

За окном снова темнел ясень. На этот раз я велела Сивке помочь передвинуть кровать. Она сначала решила, что ослышалась.

— Кровать, миледи?

— Да.

— Она тяжёлая.

— Позовём Пинну.

— И Брана?

— И Брана.

Через двадцать минут в моей спальне происходило событие, которое, судя по лицам участников, могло войти в историю Грейнхольма: новая леди двигала кровать от окна.

Бран оказался худым мальчишкой с серьёзными ушами и способностью краснеть от любого женского взгляда. Пинна командовала им так уверенно, будто всю жизнь переставляла мебель в покоях драконьих жён. Сивка переживала, что нас всех накажут. Я держала подсвечник и иногда говорила: “Ещё чуть-чуть”.

Когда кровать наконец встала ближе к камину, комната словно выдохнула.

Не метафорически.

Именно выдохнула.

Пламя в очаге поднялось выше.

Бран уронил угол покрывала.

— Оно довольно, — прошептала Пинна.

— Я тоже, — сказала я. — Спать у окна мне не понравилось.

Все трое одновременно посмотрели на окно и сделали вид, что не испугались.

Когда они ушли, я осталась одна.

Почти сразу в дверь тихо постучали.

Я ожидала Сивку, забывшую полотенце. Или Пинну с очередным слухом. Или, в худшем случае, Кайра с вежливым напоминанием, что мебель в замке передвигают только по письменному распоряжению.

На пороге стоял мальчик.

Лет десяти. Может, одиннадцати, но выглядел младше из-за худобы. Тёмные волосы падали на лоб, глаза — зелёные, как у Рейнара, только мягче и испуганнее. На нём был простой серый камзол, слишком аккуратно застёгнутый, будто кто-то одел его для портрета, а он сбежал.

В руках он держал деревянную лошадку.

Вернее, половину лошадки.

Одна ножка отломана, бок обуглен, грива стёрта почти до гладкости.

Мы смотрели друг на друга.

Мальчик молчал.

Я тоже не стала торопить. Дети, которые приходят молча к чужим дверям в старых замках, обычно несут больше слов, чем могут произнести.

— Добрый вечер, — сказала я наконец.

Он не ответил.

Только протянул мне игрушку.

— Это мне?

Он покачал головой.

— Починить?

Медленный кивок.

Я присела, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Как тебя зовут?

Мальчик опустил глаза.

Пальцы на игрушке побелели.

Я вспомнила план, который рассказывала сама себе ещё в детстве, когда Селия после приступов не могла говорить: не задавай вопрос, на который нужен голос.

— Ты Тави? — спросила я.

Он вздрогнул.

Потом кивнул.

Племянник Рейнара. Сын погибшего старшего брата. Мальчик, который после пожара перестал говорить и не мог обращаться в дракона. Я знала об этом по слухам, но слухи всегда делают из детей символы. Передо мной стоял не символ. Просто маленький худой мальчик с поломанной лошадкой.

— Можно посмотреть?

Он отдал игрушку.

Я взяла её осторожно. Дерево было старое, тёплое от его рук. Внутри игрушки чувствовалась привязка — детская, сильная, не магическая даже, а сердечная. Такие вещи нельзя чинить грубо. Можно склеить ножку, но если не вернуть память движения, лошадка останется мёртвой деревяшкой.

— Кто её сделал?

Тави молчал.

Но взгляд его метнулся в сторону коридора.

— Рейнар?

Он чуть нахмурился.

Нет.

— Твой отец?

Мальчик опустил глаза.

Вот оно.

— Понятно, — сказала я мягко. — Тогда будем чинить хорошо.

Он посмотрел на меня впервые прямо.

В этих глазах было столько надежды и недоверия одновременно,