Без разрешения - Татьяна Никольская

Жест открытый, приглашающий. Я смотрю на её ладонь, и в голове проносится вихрь мыслей: «Это неправильно», «Это нарушение границ», «Она делает это как терапевт». Но где-то глубже, в том месте, где прячутся все мои настоящие чувства, рождается другое: «Возьми. Прикоснись. Ты хочешь этого».

Я протягиваю свою руку. Моя ладонь грубая, в шрамах, с мозолями от турника. Её — мягкая, тёплая, живая. Когда наши пальцы соприкасаются, я чувствую электрический разряд, который проходит от кончиков пальцев до локтя, а потом — выше, в грудь, в горло, в живот. У меня перехватывает дыхание. Я не ожидал этого. Я не ожидал, что простое прикосновение может быть таким… острым. Она не сжимает мою руку, не поглаживает — просто держит, и от этого простого «просто» у меня внутри всё переворачивается.

Я поднимаю глаза и вижу, что её лицо изменилось. Щёки чуть порозовели — впервые с момента нашего знакомства. Она смотрит на наши соединённые руки, потом на меня, и в её взгляде мелькает что-то, что она тут же прячет. Но я успеваю заметить. Растерянность. И удивление. Словно она сама не ожидала, что этот жест отзовётся в ней так сильно.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как хрипит мой голос.

— За что? — спрашивает она так тихо, что я едва слышу.

— За то, что не боитесь меня.

Она поднимает глаза. Смотрит прямо на меня.

— Я не боюсь вас, Олег Викторович, — говорит она. — Вы не страшный. Вы просто… закрытый.

— А вы открытая?

— Я пытаюсь быть. Иногда получается.

Она убирает руку. Я чувствую, как тепло уходит, и на его место приходит холод — физический, почти болезненный. Мне хочется снова взять её за руку, но я не позволяю себе. Не здесь. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Время вышло, — говорит она, вставая. — На сегодня достаточно.

Я киваю. Встаю с дивана, и мои ноги кажутся ватными. Я делаю шаг к двери, останавливаюсь.

— Арина Сергеевна.

— Да?

— Вы сказали, что мы можем попробовать разобраться вместе. Я хочу попробовать.

Она смотрит на меня. В её глазах — что-то тёплое, что она не может или не хочет прятать.

— Тогда до завтра, — говорит она. — Семейный сеанс.

Я выхожу. В приёмной Даша поднимает голову и желает мне доброго вечера, но я её почти не слышу.

В машине я сжимаю пальцы в кулак, потом разжимаю, смотрю на свою ладонь. Она ещё хранит тепло её руки. И это тепло разливается по всему телу, заставляя меня чувствовать то, чему я не даю имени.

* * *

Дома тихо. Катя сидит на кухне, пьёт чай из своей любимой кружки с единорогом. Она не смотрит на меня, когда я вхожу, но я замечаю, как её пальцы чуть заметно замирают на ручке кружки. Она ждёт. Не спросит — она не разговаривает со мной, — но ждёт, что я скажу.

— Всё нормально, — говорю я. — Было… непросто.

Она не отвечает. Только поднимает глаза на секунду — и снова опускает. Но этого достаточно. Она слышит. Она здесь. Она не ушла в свою комнату, не закрыла дверь. Это прогресс.

Я прохожу в гостиную, сажусь в кресло. В голове — её лицо, её рука, её голос.

* * *

Вечером звонит Андрей. Я беру трубку, потому что он единственный, кто может звонить в любое время.

— Как дела, командир? — бодро спрашивает он. В его голосе — жизнь, энергия, то, чего у меня никогда не было. Он всегда был другим. Мягким. Эмпатичным. Способным говорить о чувствах, не краснея. Я иногда завидую ему. Иногда — нет.

— Нормально, — отвечаю я.

— Как идёт терапия?

Я молчу. Не потому, что не хочу говорить — потому что не знаю, как. Как рассказать брату о том, что я сидел на диване и держал за руку женщину, которая лечит мою дочь? Как объяснить, что от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось, и теперь я не могу думать ни о чём другом?

— Нормально, — повторяю я. — Она задаёт вопросы. Я отвечаю.

— И как, помогает? — Андрей не давит, но я чувствую в его голосе искренний интерес.

— Не знаю. Может быть.

— Олег, — он вздыхает. — Ты когда-нибудь научишься говорить о том, что чувствуешь?

— Нет, — отвечаю я. И это честно.

Андрей смеётся — не обидно, понимающе.

— Ладно, командир. Держись. Если захочешь поговорить — я здесь.

— Спасибо, — говорю я. И сбрасываю вызов.

Смотрю на телефон. Андрей — полная моя противоположность. Он ушёл в психологию, потому что хотел помогать людям. Я — в безопасность, потому что хотел контролировать. Он умеет слушать, умеет сочувствовать. Я умею только действовать. Может быть, если бы я был больше похож на него, Катя не оказалась бы в ванной с лезвием. А может быть, наоборот. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. Перед глазами — её лицо, её глаза, её губы, которые тихо произносят: «Мы можем попробовать разобраться вместе». Я закрываю глаза и чувствую, как по телу снова пробегает та странная дрожь — от пальцев к запястью, от запястья к груди, от груди ниже, туда, где просыпается что-то давно забытое. Я не даю этому имени. Но оно есть. И оно пугает меня больше, чем любой враг.

Завтра я снова приду к ней. Не только ради Кати.

Ради себя.

Глава 11. Слёзы, которым не нужны разрешения

Арина

Проходит полтора месяца. Полтора месяца сеансов, рисунков, раскрашенных чёрным и красным, полтора месяца молчания Кати с отцом и её робких, осторожных слов со мной. Она не говорит много — отдельные фразы, короткие ответы, иногда — долгие паузы, когда я чувствую, как она собирается с силами, чтобы выдавить из себя звук. Но она приходит. Садится на диван, берёт в руки альбом или просто смотрит в окно, и я жду. Я умею ждать. Ждать, когда она созреет, когда боль перестанет душить её настолько, что нельзя вымолвить ни слова.

Сегодня она пришла одна — Олег привёз её и остался в приёмной. Мы договорились: индивидуальный сеанс, только Катя и я. Он не спорил. За полтора месяца он научился не спорить, хотя каждый раз, когда я вижу его в приёмной, мне кажется, что он сидит на раскалённых углях. Его лицо — маска, но глаза выдают напряжение. Он хочет контролировать процесс, но не может. И это его бесит. И это его меняет.

Катя сидит на диване, поджав ноги, обхватив колени руками. Сегодня