Без разрешения - Татьяна Никольская

— Чего нет? — переспрашиваю я тихо.

— Чувств, — он произносит это слово так, будто оно чужое. — Я не чувствую того, что, по-вашему, должен чувствовать. Я не знаю, как это — быть хорошим отцом. Я умею только защищать. Приказывать. Контролировать. И этого, видимо, недостаточно.

Он замолкает, отворачивается к окну. Когда он заговаривает снова, его голос звучит ещё тише и глуше.

— Ну, так что? — спрашивает он, не глядя на меня. — Что мне с этим делать?

Я молчу несколько секунд, потому что в голове проносятся десятки профессиональных ответов — правильных, выверенных, безопасных, — но ни один из них не кажется мне уместным. Он не просит диагноза, не ждёт рекомендаций, не нуждается в очередной технике из учебника по психотерапии. Он спрашивает меня, как человек у человека, что делать, когда всё, что ты умеешь, — не работает, когда твои привычные инструменты оказываются бесполезными перед болью собственной дочери.

— Я не знаю, — говорю я тихо. — Я, правда, не знаю, Олег Викторович. Но мы будем и дальше пробовать разобраться вместе.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу не облегчение, не надежду, не благодарность — что-то другое. Моя профессиональная интуиция, которая никогда меня не подводила, вдруг замолкает, отказываясь помогать, и я остаюсь один на один с этим мужчиной и его странным, пугающим, притягательным взглядом.

— Вместе, — повторяет он, и в его голосе проскальзывает что-то, чего я раньше не слышала. — Вы и я.

— Да, — я киваю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и профессионально, хотя внутри всё трепещет. — Вы и я. Индивидуальная терапия. Мы продолжим, и у нас обязательно всё получится. Я в это верю.

— А если я хочу не терапию? — спрашивает он, и в его голосе звучит откровенный вызов. Желание. Не профессиональный интерес, не благодарность пациента — самое настоящее, неприкрытое мужское желание.

Становится жарко, хотя в кабинете прохладно. Господи, Арина, о чём ты думаешь? Он — отец твоей пациентки, мужчина, который пришёл к тебе за помощью, а ты сидишь и позволяешь себе… что? Я заставляю себя выдохнуть и спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— А что вы хотите? — тихо спрашиваю.

Тишина. Он смотрит.

Между нами — расстояние в два метра. Стол, кресла, воздух. Но мне кажется, что воздуха нет. Совсем.

— Я хочу, чтобы моя дочь заговорила, — наконец произносит он, отводя взгляд, и в его голосе звучит что-то похожее на сожаление. — Всё остальное неважно.

— А вы? — спрашиваю я, понимая, что нарушаю все мыслимые границы, но уже не в силах остановиться.

— Что — я?

— Вы сами для себя важны?

Он усмехается — горько, с какой-то давно заученной безнадёжностью. И я вдруг отчётливо понимаю, что этот мужчина, который управляет сотнями подчинённых, который привык, чтобы его боялись и слушались, который носит свою броню как вторую кожу, — он никогда не считал себя достойным любви и заботы.

— Я не привык быть важным.

— Может быть, пора попробовать? — спрашиваю я и понимаю, что фраза звучит слишком лично, слишком тёпло для обычного терапевтического вопроса.

Он не отвечает.

В кабинет заглядывает Даша.

— Катя вернулась, — говорит она.

— Пусть заходит, — киваю я.

Олег снова отворачивается к окну. Я вижу, как он сглатывает. Как проводит рукой по лицу — стирает то, что не должен был показывать.

Катя заходит. Садится на диван, поджимает ноги. Мы продолжаем, и до конца сеанса я говорю с Катей о её рисунках, о школе, о погоде, но в моей голове не это. В моей голове — его глаза, его голос, его вопрос: «Что мне с этим делать?» — и моё честное «я не знаю».

Сеанс заканчивается в обычное время. Я прощаюсь с Морозовыми, закрываю за ними дверь и возвращаюсь за стол, чувствуя странную опустошённость, которая бывает после слишком интенсивной работы.

Даша заглядывает:

— Арина Сергеевна, у вас всё в порядке? Вы выглядите уставшей.

— Всё хорошо, Дашенька. Идите домой. Завтра рано утром.

Она кивает, собирается, уходит.

Я остаюсь одна в тишине кабинета, где ещё витает запах его одеколона — терпкий, мужской. Сводящий с ума.

«Я не чувствую того, что, по-вашему, должен чувствовать».

А что он должен чувствовать? Откуда я знаю? Чувства у всех разные. Я не знаю, что правильно, а что нет. Я только предполагаю. Строю гипотезы. Проверяю их.

Но с ним — гипотезы не работают. Он выбивается из всех схем. Слишком закрытый. Слишком контролирующий. Слишком… живой для того, чтобы его можно было разложить по полочкам.

Я закрываю ноутбук. Не хочу писать отчёт. Не сейчас.

Внутри — странное чувство. Словно я потеряла равновесие. Словно профессиональная броня, которую я носила годами, дала трещину.

Я чувствую — не анализирую, не раскладываю по полочкам, не ставлю диагноз. Просто чувствую, и это настораживает меня больше, чем любой сложный клинический случай.

* * *

Вечером я сижу на кухне, пью ромашковый чай и всё никак не могу выбросить из головы его лицо. В конце концов я сдаюсь и звоню Веронике — единственному человеку, перед которым я могу позволить себе быть не профессиональным психологом, а просто женщиной, запутавшейся в собственных чувствах.

Она отвечает после первого же гудка.

— Арина! Наконец-то, — её голос звенит как обычно, бодрый и радостный. — Я думала, ты забыла мой номер.

— Не забыла, — говорю я.

— Что случилось? — Вероника мгновенно считывает. — Ты какая-то… не такая.

— Мне кажется, я теряю профессиональную объективность, — выпаливаю я, и на несколько секунд в трубке висит тишина.

А потом она смеётся — звонко, радостно, совершенно неуместно, как будто я сказала что-то невероятно смешное.

— Ты влюбляешься в пациента? — спрашивает она, и в её голосе звучит откровенное торжество. — Это же классика! Я читала про такое в романах. Перенос, контрперенос и всё такое.

— Он не пациент, — поправляю я, чувствуя, как глупо это звучит. — Он отец пациентки. И это даже хуже.

Вероника перестаёт смеяться, и в её голосе появляется та редкая, почти пугающая серьёзность, которая бывает у неё только в самые важные моменты.

— Рассказывай, — говорит она. И я рассказываю. Всё. О Кате, об Олеге, о его глазах, о том, как он спросил «что мне с этим делать?», о том, как я не нашла ответа, о том, как внутри меня что-то ёкнуло, когда он посмотрел на меня тем странным, полным желания взглядом.

— Ты серьёзно? — спрашивает Вероника, и в её голосе уже нет и тени насмешки. — Ты