Без разрешения - Татьяна Никольская

— Они подписали контракт три месяца назад, — говорю я, не поднимая головы. — В контракте чётко зафиксированы цены на весь период действия.

— Они говорят о форс-мажоре.

— Пусть предоставят документы, подтверждающие форс-мажор. И не просто бумажку от своего директора, а официальное заключение торгово-промышленной палаты. Без этого — никаких переговоров. — Я поднимаю глаза. Сухов бледнеет. — Это ваша работа, Сухов. Разобраться. Не хотите — напишите заявление. Найду того, кто захочет.

— Всё понял, Олег Викторович, — бормочет он и выскальзывает за дверь.

Я смотрю ему вслед. Он боится. Как и все. Как и должно быть. Страх — лучший инструмент управления. Если подчинённый боится, он не подведёт. Если партнёр боится, он не обманет. Если враг боится, он не нападёт. Меня учили этому в армии, и я усвоил урок на всю жизнь.

Но страх не работает с Катей. Страх не заставит её заговорить. И это ломает всю мою систему.

Я звоню начальнику службы безопасности объектов, коротко и жёстко разношу его за вчерашнее ЧП на одном из складов — охранник уснул на посту, и это зафиксировала проверка. Я не повышаю голоса, говорю ровно, но каждое слово впивается, как игла. Он оправдывается, лепечет что-то о переработках, о том, что график слишком плотный. Я не принимаю оправданий. Оправдания — для слабаков.

— Уволить, — говорю я. — И пересмотреть график дежурств, чтобы такое не повторилось.

— Всё сделаю, Олег Викторович, — слышу я в трубке.

Я сбрасываю вызов. Смотрю на телефон. В голову лезет мысль: «Ты и с Катей так же. Ты требуешь, давишь, угрожаешь. И удивляешься, что она молчит».

Я отгоняю эту мысль. Она мешает работать.

Через час я разбираю ворох документов, подписываю приказы, утверждаю бюджеты. Всё чётко, всё по делу. Мои подчинённые знают: если я что-то сказал, это закон. Спорить бесполезно, оправдываться — тем более. Я не жестокий — я справедливый. Но справедливость в моём понимании — это когда каждый получает по заслугам. Нарушил правило — ответишь. Не выполнил задание — уйдешь. Просто. Понятно. Эффективно.

Почему это не работает с двенадцатилетней девочкой?

Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза. Передо мной — лицо Арины. Её серые глаза, её спокойный голос. «Вы предлагаете наказать дочь за то, что она страдает?» Она сказала это так, будто не было ничего страшного в том, чтобы произнести вслух то, о чём я сам боялся думать. И я замолчал. Я, который никогда не молчит, когда речь идёт о подчинённых или партнёрах. Я замолчал, потому что она попала в точку.

Я открываю глаза, смотрю на мониторы. Камеры наблюдения показывают пустые коридоры, лифты, лестницы. Всё спокойно. Всё под контролем. Только внутри меня — хаос, с которым я не знаю, что делать.

* * *

К вечеру я возвращаюсь домой. Тишина. Катя сидит в своей комнате, дверь закрыта. Я стучу, открываю дверь. Она сидит на кровати, обняв подушку, и смотрит в окно. На тумбочке — нетронутая шоколадка, которую Арина Сергеевна принесла на последнем сеансе.

— Катя, — говорю я. — Ужин готов. Я разогрею.

Она не отвечает. Даже не поворачивается. Только плечи чуть напрягаются — знак, что она слышит, но не хочет говорить.

Я стою в дверях, смотрю на неё, и чувствую, как внутри поднимается волна бессилия. Я могу управлять сотнями людей, могу заставить любого подчиниться, могу уничтожить конкурента одним звонком. Но перед этой худенькой девочкой с пепельными волосами и пустыми глазами я бессилен. Она не подчиняется приказам. Не реагирует на угрозы. Не продаётся за деньги. Она просто молчит. И я ничего не могу с этим сделать.

— Я поставлю на стол, — говорю я. — Если захочешь — выйдешь.

Она молчит. Я закрываю дверь и иду на кухню.

* * *

Утром я просыпаюсь рано, готовлю завтрак. Катя выходит из комнаты, садится за стол, ест молча. Я смотрю на неё, и впервые за долгое время замечаю, что она не опускает глаза. Она смотрит на еду, на тарелку, на свои руки — но не в пол. Маленькое, почти незаметное изменение. Я не знаю, связано ли оно со вчерашним сеансом, или с чем-то другим. Но я цепляюсь за него, как за соломинку.

— Я сегодня на работе, — говорю я. — После уроков за тобой заедет водитель и отвезёт к Арине Сергеевне. Потом домой.

Она кивает. Один раз. Медленно.

Это не слова. Но это больше, чем ничего.

Я выхожу из дома, сажусь в машину и еду на работу. В голове лицо. Арины Сергеевны. Её голос. Её руки, лежащие на подлокотнике кресла, такая спокойная, такая…

Я сжимаю руль. Не думать. Не сейчас.

Но я знаю: через два дня у меня индивидуальный сеанс. Я буду сидеть на диване, и она будет смотреть на меня своими серыми глазами, и я буду говорить о том, о чём никогда не говорил ни с кем.

И почему-то я жду этого.

Глава 9. Трещина

Арина

Сегодняшний семейный сеанс с Морозовыми выдаётся тяжёлым. Катя рисует какие-то тёмные, хаотичные линии, закрашенные чёрными пятнами, словно пытается выплеснуть на бумагу то, чему не может подобрать слов. На мои вопросы она отвечает односложно, а чаще просто молчит, глядя в окно, и я чувствую, как напряжение в кабинете с каждой минутой становится всё плотнее.

Олег сидит в своём кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и смотрит на дочь с такой смесью отчаяния и бессилия, что у меня сжимается сердце. Он пытается прочитать её мысли, достучаться до неё хотя бы взглядом, но у него ничего не получается, и эта неудача делает его ещё более напряжённым и закрытым.

Я объявляю паузу. Катя выходит в туалет — Даша провожает её до двери, я слышу их шаги в коридоре.

Мы остаёмся вдвоём с Олегом. И в этой внезапно наступившей тишине я ощущаю, как между нами снова натягивается та невидимая нить, которая появлялась уже несколько раз за последние недели.

Олег сидит неподвижно, и его лицо по-прежнему ничего не выражает. Каменная маска, за которой он привык прятаться от всего мира, но я уже научилась замечать мельчайшие детали: напряжённые плечи, сжатые челюсти. Он молчит.

— Олег Викторович, — начинаю я осторожно, — как вы себя чувствуете?

Он поднимает на меня глаза. Тёмные, усталые.

— Прошлый раз на индивидуальном сеансе вы спрашивали меня о чувствах, — говорит он. Голос глухой, срывающийся. — Я не понимаю, что