Без разрешения - Татьяна Никольская

— Арина, дорогая, — голос у него тихий, чуть хриплый, но живой. — Что стряслось?

— Сложный случай. Отец и дочь. Девочка двенадцать лет, суицидальная попытка, селективный мутизм с отцом. Отец — военный в прошлом, полковник спецназа. Высокий контроль, эмоциональная ригидность, подавление аффекта. Сегодня был первый семейный сеанс.

— И как?

— Как война. Он не умеет говорить о чувствах. Срывается, переходит на приказы. Я его остановила. Сказала прямо: «Вы хотите наказать дочь за то, что она страдает?»

Илья Андреевич молчит. Я слышу его дыхание.

— Правильно сказала, — наконец произносит он. — Иногда нужно называть вещи своими именами. Мужчины его типа не понимают намёков.

— Он согласился на терапию. На индивидуальные консультации — для себя. Но я чувствую, что каждое слово даётся ему через силу. Он… — я замолкаю, подбирая слово. — Он боится. Не признаётся, но боится.

— Чего?

— Потерять дочь. И себя заодно.

— А ты? — спрашивает Илья Андреевич.

— В каком смысле?

— Чего боишься ты?

Я задумываюсь.

— Не справиться, — честно отвечаю я. — Слишком много всего. Катя, её мать, отец. Его сопротивление. И бывший муж объявился. Теперь звонит каждый день.

— Константин?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю. Говорит, соскучился. Хочет поговорить.

— А ты?

— Я не хочу. Но он не отстаёт.

— Арина, — голос Ильи Андреевича становится серьёзным. — Ты не обязана спасать всех. Своего бывшего мужа — тем более. У тебя есть сын, работа, пациенты. Не распыляйся.

— Я знаю.

— Если что — звони. В любое время.

— Спасибо, Илья Андреевич. После разговора с вами всегда легче.

— И, Арина…

— Да?

— Береги себя. Ты нужна живой и здоровой. Не только своим пациентам.

Он отключается.

Береги себя. Легко сказать.

Завтра — новый сеанс с Катей. Индивидуальный. Послезавтра — с Олегом.

Если он придёт. Я надеюсь, что придёт. Потому что если он не придёт — Катя не выкарабкается. А я не смогу её спасти.

А я должна.

Потому что это — моя работа.

И потому что я не умею по-другому.

Глава 8. Контроль

Олег

Мы возвращаемся от неё в начале двенадцатого. Катя идёт впереди, не оглядываясь, и я смотрю на её худые плечи, на то, как она напряжена — словно ждёт удара в спину. В лифте она забивается в угол, смотрит в пол, и я не произношу ни звука, потому что знаю: бесполезно. Она не ответит.

В машине она садится на заднее сиденье, как всегда. Я смотрю на неё в зеркало заднего вида — она отвернулась к окну, лоб прижат к стеклу, глаза закрыты. Я включаю радио, не чтобы слушать — чтобы заполнить тишину, которая давит на уши, как на глубине. Она не просит выключить. Она вообще ничего не просит. Молчит. Дышит. Существует где-то параллельно, в своей темноте, куда у меня нет доступа.

Дома она снимает обувь в прихожей, аккуратно ставит кроссовки на полку и уходит в свою комнату, не сказав ни слова. Даже не взглянув на меня. Дверь закрывается, и я остаюсь в коридоре один, с чувством, которое не могу назвать. Не злость — она ушла ещё в кабинете. Не боль — к боли я привык, она живёт во мне так давно, что стала частью скелета. Что-то другое. Пустота, в которую проваливаются все мои привычные реакции.

Я прохожу на кухню, наливаю себе стакан воды, пью медленно, глядя в окно. За стеклом — серый осенний день, мокрые крыши, редкие прохожие, которые спешат по своим делам, не подозревая, что где-то здесь, в этой квартире, мужчина, управляющий сотнями подчинённых, стоит и не может придумать, как подойти к собственной дочери.

Мысли возвращаются к сеансу. К тому, как я сидел в кресле и чувствовал себя идиотом, когда Арина Сергеевна объясняла правила. Никаких приказов. Никаких оценок. Только «я-сообщения». Я пытался, честно пытался.

«Я чувствую себя отстранённым». Каждое слово царапало горло, будто я глотал битое стекло. Катя сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в пол. Она не смотрела на меня. Она вообще ни на кого не смотрела — только иногда, краем глаза, на Арину Сергеевну. На меня — ни разу.

И меня это бесило. Бесило настолько, что я сорвался. «Вы видите? Она просто издевается. Может, ей просто нужно, чтобы я был жёстче?» Я знал, что это глупо, но не мог остановиться. Слова вылетали сами, как пули из автоматической очереди. Арина не повысила голоса. Просто посмотрела на меня своими серыми глазами и сказала: «Вы предлагаете наказать дочь за то, что она страдает?»

И я замолчал. Потому что впервые кто-то назвал мои намерения их настоящим именем. Не «вы слишком строгий», не «вам нужно быть мягче», а именно: наказание. Я хотел наказать Катю. За молчание. За то, что она не даёт мне до себя достучаться. За то, что я, человек, который может заставить любого подчиниться, перед ней — бессилен.

Я переодеваюсь, чтобы поехать на работу.

В офисе хоть есть порядок, правила, понятная иерархия. Там я знаю, что делать. Там я не чувствую себя беспомощным.

Перед выходом заглядываю в комнату к Кате.

— Я на работу, не скучай, — говорю как можно более обыденно, спокойным голосом. Как будто мы каждый день перекидываемся с ней незначащими фразами. Только когда это было последний раз?

Она поднимает на меня глаза и молча кивает.

Хоть так. Почти контакт.

* * *

Офис находится в деловом центре на западе города. Стекло и бетон, охрана на входе, пропускная система, которую я сам проектировал. Моя территория. Здесь я — хозяин.

В приёмной секретарша поднимает голову и что-то говорит, но я не слушаю. Киваю, прохожу в свой кабинет. Большое помещение на четырнадцатом этаже, из окон видно весь город. Стол из тёмного дерева, на столе — ноутбук, телефон, три монитора, на которых развёрнуты схемы безопасности, отчёты, камеры наблюдения. Ничего лишнего. Всё под контролём.

Я сажусь в кресло, открываю почту. Сорок семь непрочитанных писем. Ответы на вчерашние распоряжения, запросы от подрядчиков, докладные от начальников отделов. Я пробегаю по ним глазами, отмечаю важное, удаляю спам. Пальцы бегают по клавиатуре быстро, привычно, на автомате. Но мысли — не здесь.

Через десять минут в кабинет заходит начальник отдела кадров, Сухов. Нервный, вечно взъерошенный мужчина лет пятидесяти, который боится меня так, что у него потеют ладони, когда он переступает порог. Я замечаю это по тому, как он мнёт в руках папку, как переминается с ноги на ногу.

— Олег Викторович, у нас