Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева

— Что это? — выдохнула она, её глаза расширились от ужаса и отвращения одновременно, пока взгляд скользил по моей руке. — Ты… Ты надел обручальное кольцо?

Теперь и я заметил то, что заметила она. Я забыл снять его. Надел ещё вчера, чтобы ни у кого не возникало вопросов, пока я решал свою проблему со свидетельством о рождении Фархата, чтобы бумаги, связи, разговоры, свидетели — всё было в одной линии. И вот теперь оно блестело на безымянном пальце под светом люстры, как очередная насмешка судьбы.

А мать уставилась на меня с таким видом, как если бы я её ударил.

— Что тебя удивляет? — не стал отрицать. — Я женат.

Ужас в глазах матери сменился праведным негодованием.

— А что подумает Азра? — она произнесла чужое имя так, будто тонула в ложке воды и пыталась схватиться за последнюю соломинку, чтобы спастись. — У вас же никах скоро! Мы все приготовления почти завершили! А она, между прочим, добрая и нежная, очень ранимая девочка…

Невольно усмехнулся. “Добрая”, “нежная”, “ранимая” звучало, как будто мать говорила о товаре, который нужно беречь, чтобы не потерять выгоду. Потому и напомнил:

— И это не помешало ей захотеть стать моей второй женой. Она знала, на что соглашается. Как и ты, когда попросила меня об этом.

— Я всего лишь хотела, чтобы у тебя был наследник, чтобы род Караевых был продолжен!

— Наследник и продолжение у рода Караевых, как видишь, уже есть.

— От какой-то потаск…

— Следи за словами, мама! — мой голос всё-таки дрогнул, но не от слабости, от злости, которую я сдерживал слишком долго. — Алия — мать моего сына. И один этот факт делает её неприкосновенной для всех вас. Вы будете уважать её, будете считаться с её статусом в этом доме. Я всё сказал.

Её лицо исказилось, словно я заставлял её проглотить камень. Она смотрела на меня так, как будто я совершил самый тяжкий грех. И, что хуже, склонял к нему и её.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты рушишь всё! Ты из-за этой…

— Я не рушу, — перебил я. — Я ставлю на место то, что давно следовало. И это не обсуждается. Я не спрашиваю твоего совета. И мнения.

Мать, ещё полминуты назад собирающаяся сесть обратно в кресло, передумала и шагнула ближе. Её глаза сузились.

— Ты забыл, кто ты? Ты забыл, что ты мужчина? Ты обязан держать слово. Ты обязан…

— Я обязан только одному, — сказал я тихо, но твёрдо, чтоб она наконец остановилась, и не только в своих шагах. — Сыну.

Теперь она выглядела ещё более бледной. Будто у неё выдернули почву из-под ног.

— Ты специально это сделал, да? Вот почему ты на самом деле не разводился все эти шесть лет, хотя я неоднократно тебя о том просила, — скривилась она. — Ты специально держал её так… чтобы потом…

— Если бы Алия была мертва, как я думал, этот развод ничего бы не изменил. А теперь изменил всё. Особенно для Фархата. И я не позволю никому, включая тебя, вывернуть это против меня. Хватит, мама. Успокойся.

— Как я могу успокоиться, когда она в моём доме? — произнесла, как проклятие.

— В моём доме, — повторил я. — И она здесь не для того, чтобы ты её унижала. Она здесь, потому что сын должен привыкнуть. Потому что я не стал бы забирать ребёнка, как какой-нибудь мешок картошки, который можно бросить в кладовку и забыть о том, как он там. Фархат — мой сын. Он будет жить со мной. И только мне решать, как это будет.

— А если я не согласна? — её голос начинал дрожать от едва сдерживаемой ярости, даже кулаки сжала. — Если я не позволю?

Ну, вот мы и подошли к самому главному на сегодняшний вечер.

— Тогда ты выберешь себе другой дом, — сказал я, как есть. — Если хочешь, можешь прямо сегодня, сейчас начать выбирать. Я куплю. Любой. Хочешь в городе, будет в городе. Хочешь у моря, будет у моря. Хоть на Камчатку отправляйся, если тебе заблагорассудится. Но больше ты не поднимешь вслух всю эту грязь. Не при ребёнке. Не при мне.

Слова ударили по ней сильнее, чем все предыдущие.

— Ты выгоняешь меня? — прошептала она.

В этом шёпоте было всё: оскорблённое достоинство, привычка быть центром семьи и страх, что больше такого не будет. Я знал свою мать слишком хорошо, чтобы купиться на всё это.

— Я предлагаю тебе выбор, — противопоставил честно. — И предупреждаю. Если ты вмешаешься и испортишь всё, я не прощу. И если мне придётся, я уйду отсюда сам. С сыном. А ты останешься в этом доме одна со своей гордостью.

Мать смотрела на меня долго, тяжело. В её глазах была обида, ярость и что-то ещё, чего понять я не смог. Может быть, разочарование.

Тишина повисла такая густая, хоть ножом режь. Потом она отвернулась, будто ей не хватало воздуха.

— Ты пожалеешь, — прошептала она. — Эта женщина всё испортит.

Я не ответил. Всё, что я собирался обозначить для неё, я уже и так сказал, поэтому развернулся и пошёл обратно к лестнице, ведущей на второй этаж. Подниматься было легче, чем спускаться. Потому что там, наверху, был смысл, к которому хотелось вернуться. Там был мой сын.

И что бы ни случилось дальше, я благодарен Всевышнему за то, что он есть.

Глава 6

Тишина. Плотная. Тягучая. Она наполняла комнату спящего сына, с болью вгрызаясь в душу. Когда-то я считала это место домом, теперь не испытывала ничего кроме безнадёги, выглядывая в окно на сад с персиковыми деревьями.

Лунный свет ласкал пушистые кроны, шальной ветерок весело игрался ими, в стороне едва заметно колыхалась самодельная качель. И при взгляде на неё апатия накатывала с новой силой.

Она была установлена для меня.

Нияз сам её повесил. И вечерами, после ужина качал меня на ней под рассказ о том, как прошёл день. Я, прикрыв глаза от удовольствия, с улыбкой слушала его, любуясь совершенными чертами прекрасного лица.

Он почти не изменился. Разве что едва заметные морщинки в уголках глаз появились. Да не улыбался больше, как прежде. Ни мне, никому. Стал мрачным, отчуждённым, нелюдимым даже будто.

А может я себе всё придумывала. Ночь, которую я так любила, давила, вселяла сплошь плохие мысли. Всё виделось в самом худшем свете. И только Фархат не позволял этому поддаться, спал безмятежным сном ребёнка, чему-то улыбаясь во сне. Наверное, опять проказничал с Мурадом на пару.