Фиктивная жена. Настоящая опасность - Агнешка Пламенная

— Я знаю. Про нападение. Олег рассказал. — Он провёл ладонью по лицу. — Я пытался найти тебя. Квартира была пуста, телефон отключён. Я подумал... я испугался, что ты...

— Что я умерла? — я усмехнулась. — Нет. Я жива. Вопреки всему.

Он шагнул ближе. Теперь между нами было расстояние вытянутой руки.

— Я знаю правду. Про снимки. Про Игоря. Про отца. Олег предоставил мне все доказательства сегодня ночью. Я... — его голос сорвался. — Я был идиотом. Я поверил лжи, потому что привык ждать предательства от всех. Но ты... ты единственная, кто никогда...

— Никогда что? — тихо спросила я.

Он не ответил словами. Вместо этого он вдруг опустился на колени. Прямо там, в коридоре, на ковровую дорожку. Его руки обвили мои бёдра, и он прижался лицом к моему животу — туда, где ещё ничего не было видно, но где уже зародилась жизнь.

— Прости меня, — прошептал он хрипло, и я почувствовала, как его плечи дрожат. — Прости, что не поверил. Прости, что выгнал. Прости, что не защитил. Я всё исправлю. Я клянусь. Только не уходи больше. Пожалуйста.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань моего платья. Его пальцы сжимались на моей талии с отчаянной, почти болезненной силой, будто он боялся, что я исчезну, едва он отпустит. Мои руки, до этого висевшие плетьми, медленно поднялись и легли на его голову. Пальцы зарылись в его волосы — те самые, которые я помнила мягкими и влажными после нашей ночи.

— Встань, — сказала я тихо.

Он поднял голову. Его глаза блестели — то ли от слёз, то ли от света луны, падавшего из окна.

— Ты не заслужил, чтобы я тебя прощала, — продолжила я, и его лицо дрогнуло. — Но я не могу иначе. Потому что я...

Я не закончила. Он поднялся одним движением, и его ладони легли на моё лицо. Большие пальцы стёрли влагу с моих щёк — я даже не заметила, что плачу. Его глаза смотрели в мои, и в них было столько отчаянной, обнажённой любви, что я забыла все слова, которые собиралась сказать.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже.

И поцеловал меня.

Этот поцелуй был не как в беседке — жадный, голодный, сорванный. И не как в ту ночь — отчаянный, надрывный, на грани. Он был глубоким и медленным, и в нём было всё: раскаяние, прощение, надежда. Его губы, тёплые и чуть шершавые, двигались осторожно, будто он просил разрешения на каждое прикосновение. Мои ладони легли на его плечи, потом скользнули выше — к шее, к затылку. Я притянула его ближе, и поцелуй стал глубже.

— Пойдём, — прошептала я, отрываясь от его губ.

Он не спросил куда. Просто взял меня за руку и повёл в спальню — ту самую, где мы были счастливы одну-единственную ночь.

Он раздевал меня медленно. Не как тогда — с лихорадочной поспешностью, словно боялся не успеть, — а неторопливо, почти благоговейно. Его пальцы расстёгивали пуговицы моего платья одну за другой, и каждый раз, когда ткань соскальзывала с плеч, он наклонялся и целовал открывшуюся кожу. Плечи. Ключицы. Ложбинку между грудей. Я стояла, прикрыв глаза, и чувствовала, как напряжение последних недель — страх, боль, одиночество — уходит из тела с каждым его прикосновением.

Когда платье упало на пол, он опустился передо мной на колени и прижался губами к моему животу — туда, где ещё ничего не было заметно, но где уже зародилась новая жизнь, о которой он пока не знал.

— Я так скучал по тебе, — прошептал он, и его дыхание теплом разлилось по моей коже. — Каждую минуту. Каждую секунду.

— Я тоже, — ответила я. — Даже когда ненавидела тебя.

Он поднял голову и встретился со мной взглядом. В его глазах больше не было холода. Только тепло. Только любовь.

— Ты имела право меня ненавидеть. Я сам себя ненавидел.

— Замолчи, — я опустилась на колени рядом с ним прямо на ковёр и поцеловала его. — Не говори больше ни слова.

Мои пальцы расстегнули его рубашку, стянули с плеч. Я провела ладонями по его груди — твёрдой, с буграми старых шрамов и выступающими мышцами. Его сердце билось часто и сильно под моими пальцами. Я провела по тому самому шраму на боку — длинному, неровному — и наклонилась, чтобы поцеловать его. Артём вздрогнул, но не отстранился. Его рука легла на мой затылок, пальцы зарылись в волосы.

— Ты единственная, кто касался его так, — прошептал он. — Единственная.

Мы переместились на кровать. Простыни были прохладными, но это не имело значения — его тело рядом было горячим, как печь. Он навис надо мной, опираясь на локти, и несколько мгновений просто смотрел — запоминал каждую черту, каждый изгиб. Я протянула руку и коснулась его щеки, провела пальцем по скуле, по линии челюсти.

— Ты так исхудал, — сказала я. — Ты вообще ел всё это время?

Он невесело усмехнулся.

— Не до того было.

— Теперь будет до того, — отрезала я. — Я прослежу.

Его улыбка стала мягче, теплее. Он наклонился и поцеловал меня — медленно и глубоко. А потом вошёл в меня — так же медленно, так же осторожно, будто спрашивал разрешения на каждое движение. Я обхватила его ногами и притянула ближе, давая понять: не нужно осторожничать. Я здесь. Я с тобой.

Ритм нарастал постепенно. Его дыхание сбивалось, моё — тоже. Его пальцы переплелись с моими, и он прижал наши соединённые руки к подушке над моей головой — не удерживая, а просто чтобы быть ещё ближе. Наши взгляды встретились и не разрывались до самого конца.

Финал накрыл нас одновременно — мощной, всепоглощающей волной. Я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как его тело напрягается, как он стонет моё имя. А потом — тишина. Только наше дыхание, постепенно выравнивающееся, и стук сердец, бьющихся в унисон.

Он лёг рядом и притянул меня к себе, укрывая одеялом. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Я должна тебе кое-что сказать, — прошептала я.

— Я слушаю.

Я взяла его ладонь и положила себе на живот. Плоский, ещё ничем не выдающий тайны. Но я чувствовала — внутри уже была жизнь. Маленькая, хрупкая, наша.

— У нас будет ребёнок, — сказала я.

Он замер. Его пальцы дрогнули на моём животе. Прошла секунда, другая. Затем он приподнялся на локте и заглянул мне в лицо.

— Ты уверена?

— Две полоски. Врач подтвердил. Срок — несколько недель.

Он долго молчал. Затем склонился и поцеловал мой живот —