Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Правда! — с уверенностью заявила я.

— Тогда почему она так вас ненавидела? Она часто жаловалась на вас, на то, как вы лишали ее еды, заставляли спать без ужина, били за любую провинность.

Я застыла.

Что?

— Вы ошибаетесь, — произнесла я, глядя на него.

Глава 35

Я смотрела на него и ничего не понимала. Совсем ничего. Буквы в его словах вдруг потеряли смысл, сложились в узор, который я не могла прочесть.

Чтобы моя дочь, которая выросла в безоговорочной любви, рассказывала обо мне такие ужасы… Я не могла в это поверить. Моя дочь. Моя Лотесса… Она не могла такое рассказывать своему мужу!

— Она до ужаса боялась вас, — продолжал генерал спокойно, и каждое его слово падало на пол, как тяжёлая монета. — Почтальон приходил — она бежала к двери. Разрывала конверт на ходу. Садилась у окна. Читала. А потом закрывалась в комнате. И плакала.

— Это ложь, — в моем голосе была растерянность.

— Зачем мне лгать? — спросил генерал.

— Потому что...

Я осеклась.

Потому что что?

Зачем ему сейчас врать? Чтобы запретить мне брать ребёнка на руки? Это был бы самый странный способ на свете. Самый нелепый. Самый жестокий.

Я посмотрела на его лицо. Генерал Моравиа не выглядел человеком, который лжёт.

— Когда она еще была беременной, она сразу сказала, что ноги вашей в нашем доме не будет! — произнес генерал. — Мы так решили.

Воздух застрял у меня в груди.

Нет.

Нет.

Нет.

Это невозможно.

Лотесса не могла такого сказать. Не могла. Она боялась грозы. Боялась мышей. Боялась ездить верхом слишком быстро. Боялась темноты с семи лет, после того случая в старой оранжерее. Но меня?

Меня?!

— Вы врёте, — прошептала я.

Генерал молча закрыл секундомер.

Щёлк.

Звук был тихим. Почти нежным. Но он прозвучал в моей голове, как приговор.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это было ложью, маркиза, — сказал он. И в его голосе впервые за всё время я услышала что-то, чего не ждала. — Но после вашей «осады» я всё больше убеждаюсь в том, что вы — психически нездоровая женщина. Можете отрицать это сколько влезет. Лотесса говорила о том, что пять минут вы нормальная, а потом как по щелчку меняетесь.

Я чувствовала боль.

Тихую. Тёмную. Запертую где-то глубоко, за слоями мундира, манер, холодной ярости. Ему тоже было больно. Только по совершенно другой причине. Он не радовался, обвиняя меня. Он делал это, потому что должен был. Потому что обещал. Потому что она просила.

— Время вышло, — резко произнёс генерал и щелкнул секундомером.

Я посмотрела на ребёнка.

На его крошечный кулачок, который всё ещё держал мой палец, хотя я уже не помнила, когда успела его вложить. На тёмные ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На крошечную губу, сложенную бантиком.

— До завтра, моё сокровище… — поцеловала я его, замирая в этом поцелуе.

Потом на генерала.

На его серые глаза, в которых больше не было льда. В которых было что-то другое — что-то, чего я не хотела видеть. Потому что если я увижу это, мне придётся признать, что весь мой мир — весь, до последнего камешка — построен на лжи.

— Дайте мне ещё минуту, — с мольбой в голосе прошептала я.

— Нет, — отрезал генерал. — Уходите. Немедленно.

— Одну, — произнесла я, глядя прямо ему в глаза.

— Маркиза. Не заставляйте меня силой вытаскивать вас за дверь. Я этого очень не хочу. Но придется.

Его голос был твёрдым, как сталь. Но рука, которой он коснулся моего плеча, чтобы отвести от колыбели, была тёплой. Слишком тёплой для человека.

Я позволила ему отвести себя от колыбели.

Впервые за всё время я думала не о генерале. Я думала только об одном.

Почему моя дочь рассказывала обо мне такие вещи?

Глава 36

Я не помнила, как дошла до своей комнаты.

Помнила только коридоры — длинные, тускло освещённые, с коврами, глушившими шаги. Помнила, как мимо прошла горничная с подносом и шмыгнула в стену, словно я была сквозняком. Помнила, как где-то далеко, за толстыми стенами, тикали часы.

И ещё помнила его голос.

Спокойный. Холодный. Невыносимо уверенный.

«Она просила меня не оставлять вас с ребёнком наедине».

Каждый раз, когда эта фраза всплывала в голове, внутри что-то рвалось — не громко, не с треском, а тихо, как старая ткань.

Я закрыла за собой дверь. Тяжёлую, дубовую, с бронзовой ручкой в виде львиной головы.

Впервые за последние дни я осталась одна.

Совсем одна.

И тишина ударила сильнее любого крика. Она была густой, плотной, пахнущей старым лакированным деревом и пылью. От нее звенело в ушах. В ней слышно было, как бьётся моё собственное сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком живо для женщины, которая только что узнала, что была чудовищем в глазах собственной дочери.

Я медленно подошла к зеркалу.

Оно было высоким, в тяжёлой раме из потемневшего золота, с мелкими трещинками в стекле по углам — старое, родовое, видавшее не одну хозяйку. И на меня из него смотрела не маркиза. Не мать. Не бабушка.

Какая-то чужая, измождённая женщина.

Покрасневшие, распухшие глаза с лопнувшими сосудами. Осунувшееся лицо, на котором проступали скулы. Волосы — мои гордые, густые, светлые — свалялись и торчали во все стороны, как у утопленницы. На щеке — серая полоса от грязных пальцев, которыми я касалась лица в карете. На подбородке — след от варенья.

Помятое траурное платье со следами дорожной пыли и грязным подолом, с пятном от чая на манжете, с затяжкой у ворота, которую я сделала, когда рвалась к ребёнку.

Я машинально коснулась щеки.

Пальцы были холодными. Чужими.

И тут я почувствовала запах.

И едва не застонала.

Дождь. Мокрый гравий. Старая карета, пахнущая плесенью и магическим камнем. Несколько бессонных ночей, впитавшихся в кожу. Пыль подъездной дороги. Крепкий чай с бергамотом, который я пила из фарфоровой чашки.

И горе. Горе, въевшееся в поры, в волосы, в каждую складку платья.

Наверное, именно так пахнет женщина, которая объявила войну генералу. Именно так пахнет поражение, которое ещё не осознало себя.

Раздался осторожный стук. Тихий, почти извиняющийся.

Я даже не обернулась. Продолжала смотреть в зеркало, на эту чужую женщину, которую не узнавала.

—