Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Потом ещё.

Мальчик заворочался во сне.

Маркиза замерла.

Я видел, как она перестала дышать. На одну секунду. На две. Как если бы прикосновение ребёнка остановило её сердце, а потом запустило его заново — уже по-другому.

Только тогда я нажал кнопку.

— Время вышло! — объявил я, разрушая эту иллюзию.

Глава 43. Дракон

Она осторожно, медленно, как боятся спугнуть птицу, наклонилась и поцеловала мальчика в лоб.

Долго.

Так целуют не на прощание. Так целуют на «до встречи».

— До завтра, моё сокровище...

Она поднялась.

Выпрямилась. И в этом движении — в том, как она провела ладонью по волосам, убирая их с лица, в том, как она на секунду закрыла глаза, прежде чем повернуться ко мне, — было столько усталой, тихой, почти физической благодарности, что у меня внутри что-то сжалось. Больно. Коротко.

Щёлчок прозвучал неожиданно резко. Как выстрел. Как приговор. Как звук, от которого не было возврата.

Она обернулась.

Медленно. Не сразу. Как если бы ей нужно было сначала вспомнить, где она, кто она, и почему я стою в дверях с этим серебряным кружком в руке.

— Дайте мне ещё минуту, — в ее голосе послышалась мольба.

Я смотрел на нее. Нет. Минутки не будет. Я и так дал тебе лишнюю минуту. Просто ты об этом не знаешь.

— Нет, — отрезал я, чувствуя, что готов силой оттащить эту женщину от колыбели. — Уходите. Немедленно.

— Одну, — взмолилась она, подняв на меня глаза. Они были похожи на глаза дочери. Но если глаза Лотессы были наивными, широко распахнутыми, почти детскими, то эти глаза были другими. В них был огонь, уверенность, решимость. И они казались глубже. Наверное, все-таки возраст сказывался.

— Маркиза. Не заставляйте меня силой вытаскивать вас за дверь. Я этого очень не хочу. Но придется, — произнес я, не желая, чтобы она дольше находилась здесь.

Я перевёл взгляд на циферблат.

Одиннадцать минут.

Лишняя минута.

Подарок, о котором не просили. И которого я не собирался делать.

Я закрыл крышку часов. Резко. Так, что металл звякнул о металл, и в детской стало тише, чем было до этого.

Маркиза уже шла к двери. Медленно, осторожно, как боятся разбудить то, что только что было счастливым. Она не оглядывалась. Она не видела, как я стою в дверях, сжимая в руке часы, которые предали меня. Которые показали то, чего я не хотел видеть.

Одиннадцать минут.

Я мог сказать, что это ошибка. Что механизм сбился. Что я не заметил.

Но я заметил. Я всегда четко рассчитываю время, ведь на войне время — это самый ценный ресурс.

Я заметил эту минуту. Я позволил ей случиться. Я — Лагерт Моравиа, человек, который никогда не давал никому ничего сверх того, что было обещано, — дал ей эту минуту. Просто так. Без причины. Без выгоды.

Сама мысль об этом меня возмущала.

Потому что если я мог дать ей минуту, которую не должен был давать, значит, я доверил ей ребенка на одну лишнюю минуту.

Нет. В будущем таких поблажек не будет. Достаточно того, что она живет в этом доме и видится с моим сыном.

Я вышел из детской. Закрыл за собой дверь. Старая привычка закрывать дверь с размаху прошла с момента рождения сына. Теперь все двери в доме закрываются бесшумно и плавно.

В коридоре было пусто. Где-то далеко, внизу, тикали часы — те, каминные, большие, с боем. Они отсчитывали время правильно. Без лишних минут. Без подарков. Без милости.

Я пошёл к себе. В кабинет. Где меня ждали карты, донесения и схемы вражеских укреплений. Где я смогу снова стать тем, кем был до этого дня. Тем, кто не даёт лишних минут. Тем, кто не дает поблажек врагам.

Я шёл по коридору, и мои сапоги не издавали ни звука. Я всегда ходил бесшумно, чтобы не будить беспокойного сына, который плакал постоянно, редко замолкая.

Глава 44

Утро началось с писем.

Джонатан привёз их затемно, когда небо ещё висело над поместьем тяжёлой, мокрой пеленой. Красивая коробочка оказалась неестественно лёгкой для своего размера. Внутри — пачка, туго перевязанная выцветшей голубой лентой, когда-то шёлковой, теперь истёртой в бахрому. Я долго смотрела на знакомые петли почерка, прежде чем пальцы коснулись узла.

Шёлк скользнул по коже, как холодное дыхание.

Пальцы дрожали от страха. Словно стоило разорвать эту ленту — и я окончательно похороню дочь. Или, наоборот, верну её. Но только на бумаге. Я не знала, готова ли я к этой боли? Вернуть ее на несколько минут, чтобы потом снова осознать, что ее больше нет. Нет, конечно, не готова. Но я должна выяснить правду.

Первые строки ударили в солнечное сплетение.

«Мамочка...»

Я улыбнулась. Слёзы выступили сразу, горячие и солёные, размывая чёрные чернила. Именно так она обращалась ко мне с детства. Когда сдирала коленки на брусчатке. Когда пряталась за складками моего платья во время грозы, вжимаясь мокрым носом в бархат. Когда впервые уехала из дома на день и прислала открытку с нарисованным кривым сердцем.

Я читала. Бумага шуршала, воскрешая воспоминания. Я смеялась сквозь сжатые зубы, когда она описывала, как генерал Моравиа случайно наступил на подол ее платья во время танца. Плакала, когда жаловалась на тоску по дому. Иногда прижимала листы к лицу, вдыхая пустоту. Бумага пахла пылью, чернилами и ничем. Её духи, которые мы вместе выбирали, фиалка и сандал, давно выветрились.

Потом дошла до последних писем.

«Уважаемая мамочка...»

Я нахмурилась. Перечитала. Строка не изменилась. Официальная. Выровненная. Будто писала не дочь, а придворный секретарь.

Следующее.

«Уважаемая матушка...»

Я замерла. Лист дрогнул в руках, смяв угол.

Ещё одно. Снова: «Уважаемая матушка...»

Я вытряхнула всё содержимое на кровать. Бумага рассыпалась по коленям, как снег. Ранние. Поздние. Я раскладывала их по порядку, выстраивая хронологию из чернил, отступов и знаков препинания.

Нет. Дело было не в замужестве. Не в переезде в этот роскошный дом, где ей предстояло быть хозяйкой. И даже не во времени.

Я встала, отложив письма, и пошла к столу, беря бумагу и чернильницу. И тут же принялась выставлять даты писем, чтобы понять, где произошел разрыв.

Я заметила его почти сразу. Первое письмо — теплое, пропитанное любовью, рассказывало о том,