Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

И — что ещё страшнее — была ли она права?

Глава 41. Дракон

Я смотрел на маркизу, которая склонилась к ребенку.

Не потому, что хотел. Потому что не мог перестать.

Она стояла у колыбели, склонившись над мальчиком так, будто её тело помнило этот наклон — тысячи раз, годами, до того как память стала болью. Ветер, ворвавшийся в приоткрытую дверь детской, растрепал её причёску. Несколько влажных прядей — от пара после ванны, от дождя, от всего, что она пережила за эти дни — выбились и прилипли к виску тёмной, неровной линией.

Она даже не заметила.

Не до того.

Она вообще перестала замечать всё вокруг. Мир сузился до колыбели, до крошечного существа внутри, до её собственных рук, которые дрожали, но не смели коснуться.

Без шляпы. Без вуали. Без драгоценностей, которые, я был уверен, она обожала. Без той холодной, аристократической сдержанности, которую я привык видеть в ней с первого дня — с того самого проклятого дня в зале, когда она устроила истерику.

Я вдруг поймал себя на странном, почти тошнотворном ощущении.

Она выглядела моложе.

Я знал, сколько ей лет. Тридцать восемь. Я проверял это в документах, когда готовился к её первому визиту — ещё тогда, когда Лотесса была жива, когда я ещё верил, что смогу защитить её от всего. От всех. Включая собственную мать.

Она была матерью Лотессы. Она не могла выглядеть моложе собственной дочери. Это противоречило природе, здравому смыслу, самому устройству мира.

Но сейчас — в этом янтарном свете камина, с этими растрёпанными волосами, с этими руками, которые не знали, куда себя деть, — передо мной стояла не маркиза. Не та женщина, которую я привык считать виновницей всех несчастий моей жены. Не та, чьи письма я сжигал, не читая, потому что Лотесса просила. Не та, чьё имя Лотесса шептала с таким ужасом, что мне хотелось заткнуть ей рот и никогда больше не слышать этого имени.

Передо мной стояла измученная мать.

И именно это пугало.

Потому что я слишком хорошо помнил другое лицо.

Лотесса.

Такая же растрёпанная после долгой дороги из её родового поместья — в тот последний раз, когда она приехала ко мне, уже беременная, уже с этим страхом в глазах, который я тогда принял за усталость. Без украшений. Без привычной улыбки хозяйки герцогского дома. Только женщина. Совсем молодая. Совсем сломленная.

Я резко оборвал собственную мысль.

Зубы сцепились так, что заныла скула. Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тяжёлое, горячее, похожее на дым. Моя вторая кожа — та, что жила под мундиром, под выправкой, под годами контроля — напряглась, почувствовав опасность. Не внешнюю. Внутреннюю.

Мать и дочь.

Конечно.

Одни и те же черты. Один и тот же изгиб губ, когда они думают, что никто не смотрит. Одна и та же привычка прижимать ладонь к груди, когда сердце бьётся слишком громко.

Память любит дурные шутки. Особенно когда человек слишком долго смотрит на лица умерших. Особенно когда человек — не человек. Особенно когда в твоих венах течёт не только кровь, но и что-то более старое, более голодное, что помнит всё и никогда не прощает.

Я сильнее сжал секундомер.

Глава 42. Дракон

Холодный металл неприятно впился в ладонь, вдавившись в кожу до отпечатка. Серебро было старым, родовым, с гравировкой, которую я знал наизусть — дракон, кусающий собственный хвост. Бесконечность. Круг, из которого нет выхода. Я носил эти часы с восемнадцати лет, с того дня, когда отец показал мне, на что я способен, когда перестал прятать свою природу. С тех пор я отсчитывал ими всё: время до атаки, время до отступления, время до смерти врага.

Десять минут.

Я сам назначил это время. Когда Грейвс спросил, сколько разрешить маркизе быть с ребёнком, я не задумался. Десять. Больше рядом с ребенком я не собираюсь терпеть эту ужасную женщину.

Я решил, что их достаточно, чтобы увидеть ребёнка.

Недостаточно, чтобы привыкнуть. Недостаточно, чтобы начать считать его своим. Недостаточно, чтобы маркиза успела почувствовать себя здесь дома.

Стрелка приближалась к отметке.

Я слышал её тиканье. Оно было громче, чем должно было быть — громче камина, громче дыхания ребёнка, громче моего собственного сердца, которое, к моему глубокому раздражению, билось ровно и спокойно. Слишком спокойно для человека, который умел предчувствовать опасность задолго до того, как она наступит.

Маркиза молча гладила ребенка.

Она что-то говорила шёпотом, почти беззвучно, и её голос был таким тихим, что я, с моим слухом, который позволял мне слышать сердцебиение мыши за стеной, всё равно не мог разобрать ни одной фразы. Но я видел, как двигаются её губы. Видел, как она иногда замирает, подбирая слово. Видел, как её пальцы — те самые, которые я считал пальцами тирана — осторожно, почти благоговейно, касались края одеяла, не смея поднять выше.

Мальчик спал. Не плакал, как обычно. Просто безмятежно спал.

И на одно короткое, невозможное, предательское мгновение в комнате стало так...

...словно смерти в этом доме никогда не было.

Словно Лотесса не лежала в сырой земле семейного склепа. Словно она не умерла на этой же кровати, в этой же комнате, в этом же доме, пока я стоял в коридоре и слушал, как её сердце замедляется, не выдержав боли.

Словно всё было так, как должно было быть.

Мать. Ребёнок. Смех.

Моя рука дёрнулась.

Не к секундомеру. К ней. К маркизе. Чтобы схватить за плечо, развернуть, заставить посмотреть мне в лицо. Чтобы она перестала корчить из себя заботливую мамочку. Чтобы она перестала делать то, что она делает. Чтобы она вернула мне ту картину мира, которую я выстроил за эти месяцы, в которой она была монстром.

А сейчас всё рушилось.

Стрелка дошла до десяти. Десять минут уже прошли.

Мой палец уже лежал на кнопке. Подушечка касалась холодного металла. Я чувствовал, как под кожей пульсирует кровь — густая, тяжёлая, не совсем человеческая.

“Нажимай!” — приказал я себе. — “Убирай ее отсюда! Посмотрела на ребенка и хватит. Пусть считает это милостью!”

Я не нажал.

Сам не понял почему.

Палец замер. Не дрогнул. Просто — остановился. Как если бы между мной и кнопкой выросла стена. Как если бы что-то внутри меня, то, что я всю жизнь держал на цепи, вдруг тихо сказало: подожди.

Ещё несколько секунд.

Я смотрел, как маркиза наклоняется