О бессмертных тенях - К. М. Моронова

вырезать нас всех? — шепчу я, пока кусты вокруг соседних палаток начинают зловеще шуршать. Это ужасная мысль, но я ничего не могу с собой поделать: может, смерть была бы куда более заманчивым исходом? Я без понятия, как мне дальше жить, когда в памяти вечным клеймом отпечаталось плавящееся тело моей матери.

Жуткое предчувствие проползает по позвоночнику, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Опять это гребаное ощущение — что-то внутри меня, прямо под кожей, проявляет к этому парню такой же шкурный интерес, как и я сам. Ладони мгновенно становятся влажными, а от нарастающего дискомфорта перехватывает дыхание.

— Я знаю не намного больше твоего, как мне кажется. Насколько я понял, все выжившие вырубились сразу после атаки. Это всё дело рук фернестийцев… Их герб ни с чем не перепутаешь.

Корвус кивает на эмблемы, нашитые на внешний тент палатки. Золотая вышивка тускло поблескивает, переплетаясь в очертания двух развернутых спиной друг к другу полумесяцев, сквозь которые прорастают ветви с листьями.

Всё это кажется каким-то сюрреализмом. Ты никогда не веришь, что война — это что-то реальное и осязаемое, пока она не постучится в твою собственную дверь. Всё это побоище настолько бессмысленно… это просто неправильно.

— Никогда не думал, что увижу их вживую.

Честно говоря, я с детства слушал рассказы отца об ужасах Фернестии, но в его устах они всегда звучали как гребаные сказки. Не то чтобы я сомневался в их существовании, просто никак не мог представить, что они припрутся сюда.

Я сжимаю кулаки от яростной лавины гнева, затопившей меня изнутри. Кровь на их руках лежит слишком густым слоем… И они заплатят за каждую ебаную каплю.

Корвус понимающе кивает, разглядывая мои дрожащие руки.

— Я тоже так думал, но вот они здесь. И кровь моей семьи — лучшее тому подтверждение. Я… мы — это всё, что от них осталось. Последняя память. Ну, до тех пор, пока мы не начнем забывать, как выглядели их лица.

Только сейчас я замечаю кривые, наспех нацарапанные лица на земле прямо перед ним. Внутри всё болезненно сжимается, но я упрямо стискиваю челюсть, загоняя эмоции поглубже. Я — не забуду.

— Короче, они забрали большинство из тех, кто выжил. Солдаты особо не болтают. Иногда называют какие-то странные имена — думаю, они делят нас на группы, но я пока не раскусил, по какому принципу.

Погодите-ка. Я ведь тоже слышал, как эти ублюдки бормотали какие-то странные названия.

— Прямо перед тем как я отключился, они говорили что-то про Солас и Таури, — шепчу я, замечая, что на территории лагеря становится всё больше людей. Кое-где уже развели костры, обложив бревна неровными кольцами из камней.

Корвус кивает:

— Таури я слышал, а вот Солас пока нет. Трудно собрать всё это воедино, но я случайно подслушал разговор солдат о добыче из вашего города. Говорили, что завтра мы выдвигаемся к Запретному хребту. Думаю, именно там собираются все конвои. — Голос Корвуса становится совсем мрачным. — Но что нас там ждет — хрен его знает.

Я сжимаю губы в узкую линию и кошусь на шуршание в соседних палатках. Корвус указывает пальцем на одну из них, через поляну, футах в ста от нас:

— Я вот в той. Похоже, остальные тоже начинают приходить в себя, так что еще увидимся. — Он слабо улыбается мне и бредет обратно.

— Погоди, — я поднимаюсь на ноги и кладу руку ему на плечо. Он заметно вздрагивает, так что я поспешно убираю ладонь.

— Что?

— Что ты напевал сегодня утром?

— А что? — Он вскидывает бровь, будто мой вопрос кажется ему дико странным.

— Мелодия показалась знакомой… Как называется эта песня?

Корвус хмурится, разворачивается к своей палатке и лишь небрежно машет рукой на прощание:

— Без понятия, чувак. Просто услышал пару дней назад, как кто-то другой её пел. Давай.

Я разочарованно вздыхаю. Песня определенно крутилась в голове, но я никак не могу вспомнить, где слышал её раньше. Провожаю взглядом Корвуса, пока он идет к своей палатке на той стороне поляны.

По лагерю уже вовсю снуют люди. На них черная тактическая экипировка с накинутыми капюшонами, на поясах висят пушки, а лица наполовину скрыты черными масками.

Я пристально наблюдаю за ними, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Они обходят палатку за палаткой. Похоже, расталкивают остальных выживших… Ну, точнее, пленников. Я тихонько проскальзываю обратно в свою палатку и ложусь, пытаясь слиться с остальной массой. Я, блядь, понятия не имею, что будет дальше, но сейчас мне точно нельзя высовываться.

Снаружи раздаются тяжелые шаги. Я вздрагиваю, когда мелкие камешки с шуршанием летят в брезентовую стенку. Шаги замедляются у самого входа, и густой, утробный голос рявкает:

— Подъём, вылупки!

Кто-то глухо стонет, люди вокруг начинают шевелиться, некоторые садятся и трут гудящие головы. И тут до меня доходит, что Терра ведь тоже могла оказаться здесь. В груди всё болезненно сжимается от укола вины. Я понимаю, что сам попал в безвыходное дерьмо, но о ней я должен был подумать в первую очередь. Я судорожно вглядываюсь в поднимающиеся лица, внимательно осматривая каждого в надежде увидеть её красивое лицо, но быстро понимаю: её здесь нет.

И я не могу не почувствовать слабое облегчение — может, ей хотя бы удалось избежать всего этого ада.

Прямо подо мной раздается чей-то тихий плач. Мне паршиво от того, что я сижу прямо на людях, но двинуться мне тупо некуда — палатку набили, сука, до отказа.

— Кому сказано, подъем! Живо.

Полог палатки распахивается, и внутрь вламывается здоровенный мужик. Каблук его перемазанного грязью черного ботинка с ходу впечатывается в тело какого-то несчастного, лежащего у самого входа, начисто выбивая воздух из его легких. Под одеялом отчетливо хрустят кости. Пронзительный, истошный плач мгновенно заполняет палатку, заражая остальных. Я подавляю дикое желание присоединиться к этому хору и силой беру нервы в кулак.

Если отец и вбил в меня что-то намертво, так это умение сохранять холодную голову.

— Заткнулись, вылупки! Все поднялись и на выход, живо, — от его резкого, утробного баса кости содрогаются изнутри.

В руке он держит штурмовую винтовку, небрежно покачивая ей, будто это не смертоносное оружие, а какая-то игрушка. Он задирает подбородок и сканирует копошащиеся тела холодными серыми глазами, словно выискивая кого-то конкретного. Из-за пояса мужчина достает черный кинжал и крепко сжимает его обтянутой плотной черной кожей ладонью.

Кончики пальцев начинает покалывать — у меня нет ни малейшего желания идти первым мимо этого гребаного амбала. Я всё еще кошусь на тело под его сапогом.