Его принцесса - Лиза Бетт

– И какие развлечения нынче у Аристократов?

Откладываю приборы, понимая, что теперь он будет троллить меня до конца дней моих, и делаю вдох, чтобы успокоиться.

– Я не аристократка, подчеркиваю. Но если вам интересна эта тема в целом, я расскажу. – Отпиваю из бокала и ставлю тот на место. – Некоторые аристократы предпочитают заниматься живописью, как например нынешний король Чарльз. Он предпочитает акварель. Его невестка пошла по его стопам и тоже склонна запечатлять моменты, но путем фотографирования. Зара Тиндолл входила в британскую сборную по конному спорту и даже принесла стране серебряную медаль на Олимпийских играх в две тысячи двенадцатом. Дядя моей кузины увлекается шахматами… Мне продолжать?

– Ладно, ладно… – Сеймур сдается, и берет в руки приборы, принимаясь за свой обед. – Сформулирую вопрос иначе. Чем любишь заниматься ты?

Я задумываюсь. Возвращаюсь к умопомрачительной грудке, которую Зарина запекла с яблоками, и рассуждаю.

– Я люблю музыку. Мне нравится кататься на лошадях. Играть в шахматы. Читать…

– Любишь музыку? – переспрашивает буднично. Он занят обедом и поддерживает непринужденную беседу, что гораздо приятнее, чем предыдущее занятие разглядывания. Я благодарна ему, что он наконец понял и решаю поддержать диалог.

– Когда мне исполнилось восемь, дядя подарил мне рояль, чтобы я могла практиковаться.

– Представляю, как вешались твои соседи, – произносит с улыбкой, и я понимаю, что в его тоне нет ни капли неприязни и желания поддеть. Только искренний интерес и добродушная ирония.

– Дядя не раз жалел, что подарил мне такую громкую игрушку, грозился, что уберет ее в чулан, если я не прекращу тарабанить по клавишам как кабацкая певичка, – вспоминаю былые времена. – Чтобы научиться играть достойно мне понадобилось восемь лет.

– Сыграешь мне? – спрашивает, и я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядами. Чувствую, что они как канаты соединились, и никакая сила их теперь не раздвоит. Дышать становится труднее. Я тянусь к бокалу, но неверной рукой сбиваю его со стола, и тут же охаю. Встаю, кидаюсь, чтобы убрать осколки и Сеймур опережает меня. Присаживается рядом, накрывает мои руки и обхватив кисти тянет, чтобы я поднялась. – Не порезалась?

Спрашивает, и я отрицательно мотаю головой, вспоминая ту нашу встречу в бильярдной комнате Германа. Вспоминаю четко в деталях. И то, что было после тоже… Меня прошибает волной жара изнутри. Да, мы не спали, но то, что было в машине… Это же… После этого я уже не могу считаться девственницей. Или могу?

– Почему вы не покончили с этим сразу? – задаю вопрос в лоб, и Сеймур хмурится и отпускает мои руки. – Вы же могли… тогда в машине…

Он прочищает горло и зарывается в свои темные волосы пятерней. Ерошит их, становится еще привлекательнее.

– Мы закрыли эту тему, давай не будем?

– Но вы же могли взять меня еще тогда…

– К чему ты клонишь? – наблюдает за мной с хищным прищуром.

– Я вас не понимаю!

– Меня и не надо понимать, девочка. Оставь это неблагодарное занятие!

– Но я хочу понять! – упрямо доказываю ему. Сеймур нервничает, разворачивается и отступает к бару. Наливает себе янтаря в стакан, бросает туда лед.

– Ты обещала сыграть, идем, покажешь свои навыки, – кивает на дверь, и я понимаю, что снова не могу постичь ум этого пугающего хозяина поместья.

Глава 19

Рояль в этом доме стоит в еще одной малой гостиной, о которой я даже не знала. Эта комната расположена вдали от других. Мы входим, я усаживаюсь на лавочку у инструмента и поднимаю крышку.

– Что играем? – спрашиваю буднично, Сеймур встает надо мной, опираясь на крышку рояля, и жмет плечами небрежно. И этот его жест напоминает мне первую нашу встречу. Тогда каждый его мимолетный взгляд пугал до чертиков, доводил до сумасшествия просто. А сейчас в этой домашней обстановке он расслаблен и доволен. На его губах нет улыбки, но его глаза полны затаенного удовлетворения, которое хорошо читается.

– Твою любимую мелодию, – отвечает, и я задумываюсь. На ум приходит любимая мелодия дяди, и я опускаю пальцы на клавиши. Инструмент охотно поддается, черные и белые плавно ложатся под пальцы, вызывая внутри меня давно забытые ощущения. Внутри будто поднимается что‑то, что давно спало, и вот наконец пробудилось. Я всегда испытывала подобное за игрой.

Моя учительница говорила, что у меня феноменальные способности, будто я выросла в семье музыкантов. А я всегда считала, что наши прошлые жизни накладывают отпечаток на настоящую личность. Именно поэтому мы любим некоторые вещи, едва только с ними познакомившись. Срабатывает память, которая под кожу пробирается откуда‑то издалека, из прошлых наших жизней. Так случилось и со мной. Едва я села за инструмент в доме наших хороших знакомых, я тут же выпросила дядю купить мне такой. И он не видел причин отказать. За это я буду благодарна ему всю свою жизнь.

Дебюсси. Блудный сын.

Мне всегда нравилось эта кантата, и сейчас я с упоением исполняю ее, срастаясь с инструментом. Сложно играть вступление, прописанное для игры в четыре руки, где‑то я медлю, где‑то приходится ускоряться и отыгрывать, но мне всегда нравились сложные задачи.

Музыка льется, мое дыхание сбивается в такт паузам. Игра, словно сама жизнь, ведет меня, учит дышать по новому, учит чувствовать музыку и ее переливы. Мне хочется плакать.

Я вздрагиваю, когда на скамейку рядом опускается Сеймур. Он наблюдает за моими пальцами, и я ошибаюсь на ноту, тут же стараясь стереть свою оплошность.

На клавиши ложатся длинные пальцы моего спутника, и поначалу неспешно, но с каждой нотой все смелее вливаются в мелодию.

Он начинает играть рядом, я теряю ритм и поворачиваюсь к нему, шокированная происходящим, и пока я сижу с открытым ртом, Сеймур Орсини отыгрывает партию для четырех рук своими двумя, как делала я минуту назад.

У меня в голове не укладывается, он что, тоже умеет играть? Судя по тому, как охотно инструмент отзывается на его упругие касания – да.

Беру себя в руки и возвращаюсь к клавишам.

Опускаю сначала одну, ловя ритм, потом подключаю вторую. Музыка, которая была создана для игры вдвоем, оживает с новой силой. Эта мелодия теперь звучит глубже и проникновеннее. Наши локти соприкасаются, наши бедра прижаты вплотную, наши кисти наперебой порхают над клавишами, создавая невообразимую партию.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. Мое сердце заходится от восторга и восхищения. Музыка течет по венам, связывает нас единым ритмом, который наполняет легкостью и притяжением.

Сеймур бережно перебрасывает кисть, играя между моих рук.

Это вторжение