Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

— Все хорошо, zolotse, — кладет Лотти руку мне на колено и называет золотым. Неделю назад она расспрашивала меня о моих ласковых словах, заставляла повторять одно за другим, пока не выбрала себе прозвище, и с тех пор зовет так. Я говорил, что ей не нужно учить русский, но то, что она старается, трогает до глубины души.

Официант сегодня увереннее, чем в прошлый раз. Надеется, что это место действительно станет символом мира, и радуется, что риск крови на ковре остался позади.

Мы заказываем еду, Тоттенхэм требует безумно дорогую бутылку красного. Ну да, надо было предвидеть — после моего парада роскоши на свадьбе.

Приносят напитки, я пробую вино перед тем, как его наливают Тоттенхэму и Лотти.

Она делает крошечный глоток и морщится:

— Оно просрочено?

— Нет. — Я в недоумении. Лотти ведь последнее время не пила, а вино идеально, хоть и показное.

Тоттенхэм на мгновение задерживается, глядя на свой бокал.

— Дай попробую твое, — говорит Лотти. — Может, это только в моем. — Она хватает бокал «отца», делает крошечный глоток, лицо расслабляется. — Все нормально.

Он ворчит и берет бокал обратно, а ее рука при этом странно двигается.

Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упрямо его избегает. И я начинаю догадываться…

Приносят закуски. Лотти не сказала мне не есть, так что я с удовольствием беру устрицы — как в первый раз, и как прошлой ночью, когда я ел ее до крика. Беру удовольствие, где могу.

Лотти чинно ест салат и делает вид, что не замечает. Но я вижу, как розовеют ее щеки.

— Что ты хотела обсудить? — говорит Тоттенхэм, запивая еду щедрым глотком вина.

— У меня новости. — Она смотрит на меня, потом на него, глаза сияют. — Я беременна.

Господи. Мое сердце. Я захлебываюсь гордостью и счастьем.

Беременна. Моя жена беременна. Я стану отцом ребенка Лотти.

Конечно, после такого количества секса это неудивительно. Я ведь постоянно говорил ей, что хочу оплодотворить. Но все равно… меня переполняет любовь к Лотти и к жизни, что растет в ней.

На лице Тоттенхэма мелькает слегка презрительное выражение.

— Поздравляю с бастардом.

Я рычу, но Лотти незаметно щиплет меня под столом.

— Я рада, что ты счастлив стать дедом, — выделяет она слово так, что оно звучит как «старик, отживший свое». — И ребенок заставил меня задуматься. Это будущее Тоттенхэма. Нужно позаботиться, чтобы имя Тоттенхэм продолжилось с твоей кровью.

Она вытаскивает документы из сумочки. Одну из первых, что она купила в Лондоне, радуясь новой жизни.

— Это завещание. Оно оставляет все Тоттенхэму твоему внуку, когда тебя не станет.

— Новое завещание? — он бросает беглый взгляд на бумаги.

— Разве ты не хочешь, чтобы твое имя жило? — отвечает Лотти. — Все, чего ты добился, весь труд — будет жаль, если все пропадет, потому что ты не позаботился передать дальше.

— Не думаю, что это станет проблемой еще много лет. — Он продолжает есть свою безликую еду.

— Подписывай, — мой голос как гранит и сталь.

Он поднимает глаза, готовый к спору, но застывает, увидев мое лицо.

Я не знаю, зачем Лотти это нужно, но если она хочет, значит, он подпишет.

— Подписывай, или я разорву наш мир и сделаю тебя банкротом к тому моменту, как родится мой ребенок.

Челюсть Тотенхэма дергается, но, когда Лотти протягивает ручку, он вырывает ее и царапает подпись на бумаге.

— Спасибо. — Лотти радостно улыбается. — Как вам еда? Моя замечательная. Думаю, в следующий раз попробую устрицы. Ник их так любит.

Я фыркаю со смехом, а Лотти игнорирует, болтая дальше, пока ее отец все больше злится. Лицо краснеет.

Что-то тут нечисто.

— У тебя есть хоть что-то важное сказать? — наконец огрызается он, нос темнеет бордовым. Он моргает, его рука дрожит, когда он делает большой глоток вина. Хмурится. — Ты уверена, что оно не просрочено? Слишком много осадка.

— Оно не осадок, — отвечает Лотти, и голос ее меняется. Пропала легкая игривость. Теперь он низкий, твердый, с яростью, но другой, чем когда она пыталась меня убить. Это ярость уверенности.

— Плохая затея… — бормочет Тоттенхэм, но слова у него уже сливаются.

Я смотрю на жену.

— Все в порядке? — она повышает голос и тянется через стол. — Что с вами?

— Ничего, — сипит он. — Я…

Мгновенно она меняет бокалы местами, а потом берет его руку в свою. Черт, я знал, что моя птичка может быть идеальной убийцей, но не думал, что она окажется такой хитрой.

Тоттенхэм хватается за грудь, лицо пунцовое. Дыхание прерывистое, поверхностное. Инфаркт?

— Иди к нему, — подталкиваю я.

Наши глаза встречаются, и слов не нужно. Мы оба понимаем, что происходит. Я бы помог, если бы она попросила. Или сделал бы это сам. Но мне даже нравится больше, что она умеет удивить меня, и я не стану задавать вопросов. Я помогу убрать следы. Умница. Доказательства будут легко устранить.

— Я вызову скорую, — говорю официанту, только что вошедшему. — Принеси воды.

Тот убегает, счастливый не иметь дела с убийствами, а я набираю номер врача, которого держу на содержании у Эдмонтонов. Он отвечает сразу. Пара слов и он едет.

Лотти теперь по другую сторону стола, но все равно не прикасается к Тоттенхэму.

— Я спасу тебя, если ты скажешь правду, — произносит она мягко, но свирепо. — Про то, что случилось с моими родителями. С Антонио и моей матерью.

— Дура… просто вызови скорую, — сипит он. Ему тяжело дышать, а мне, видимо, суждено быть большим ублюдком, чем я думал, потому что все, что меня волнует, — это Лотти.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите! — Какая актриса.

— Вино… — он задыхается, и дыхание ему становится все труднее.

Лотти сминает брови.

— Но я же тоже пила?

Дэвид Тоттенхэм падает.

— Нет! — она визжит.

Следующие несколько минут — словно в тумане: приезжает врач, нас отгоняют в сторону. Пытаются привести дыхание в порядок, запустить сердце.

Когда объявляют время смерти, Лотти не выдерживает. Я вижу в ее глазах блеск торжества и притягиваю ее к себе, пряча ее лицо у себя на груди так, словно она плачет и в отчаянии, а не облегченно.

— Это за твоих родителей, — шепчет она. — Мой подарок тебе.

Сердце сжимается.

— Спасибо.

Но не за тот подарок, о котором она думает. Да, мстить человеку, который погубил мою семью, приятно. Но я хотел смерть Дэвида Тоттенхэма лишь по одной причине — за то, что он причинил боль моей девочке.

И месть моей жены, устроенная так, как она хотела, — второй по ценности подарок, который она могла бы