Диагноз на двоих - Марисса Эллер

Рори: Видела, но думала, что он гнилой

Айви: Ты… что

Я падаю на кровать, растягивая руки и ноги насколько возможно, а затем снова сгибаю их, когда их начинает ломить. Кажется, я никогда в жизни не чувствовала такой усталости. Возможно, даже могу признаться в том, что у меня еще никогда так все не болело.

Не верю, что сегодня только вторник. Судя по навалившемуся на меня изнеможению, должен быть как минимум четверг. Так работает цикл приема лекарств – легко предсказать хорошие и плохие дни. А сейчас дни слились воедино, потому что все они плохие.

Мне никогда так сильно не сдавливало грудь. Я кладу руку под ключицей, прямо на верхнюю часть грудной клетки. Кажется, что суставы там можно прощупать – настолько они воспалены. Это объясняет, почему мне так трудно дышать через тесноту, которая сковывает легкие.

В приоткрытую дверь раздается стук, и в комнату заглядывает Кэролайн. Я завидую тому, как она двигается – с изяществом и грацией человека, у которого соединительные ткани не как у Железного Дровосека.

– Собиралась спросить, поедешь ли ты со мной на встречу группы поддержки, но выглядишь ты плохо. – Она подходит ближе и плюхается на край кровати. – Если что, я не хотела тебя обидеть, – добавляет она в последний момент.

– Да я и не обиделась. – Я переворачиваюсь и плотнее закутываюсь в одеяло. Пряди волос спадают на глаза, но я даже не пытаюсь их убрать.

– Ты уверена, что у тебя всего лишь тяжелый день? – спрашивает Кэролайн. Так я объяснила ей свою молчаливость в машине по дороге из школы. Всего лишь тяжелый день. Классическое оправдание хронически больных для сна, отмены планов или других разочарований.

Сейчас я чувствую себя не так. А гораздо хуже. Как будто тяжелый день выкрутили на максимум.

– Не знаю, – говорю я, ерзая на кровати и пытаясь улечься поудобнее. Повернусь в одну сторону – рукам и запястьям лучше, но лодыжкам хуже. Повернусь в другую – бедра и колени в порядке, но локти и плечи – нет. – Мама еще не пришла? – спрашиваю я. Мама поймет, что делать. Она поймет, это обострение или что-то другое, о чем стоит волноваться. Она поможет мне облегчить боль.

– Она сегодня допоздна на работе – встречается с чьими-то родителями, – качает головой Кэролайн. Она встает. – Мне пора. Я передам всем от тебя привет.

Я улыбаюсь ее удаляющейся спине. Снова меняю положение, а потом сдаюсь. Если мамы нет дома, значит, никто сейчас не использует ее одеяло с подогревом. Я еле-еле доползаю до гостиной, каждый сустав в моем теле одеревенел и напряжен от боли.

Папа сидит в кресле и листает каналы. Я решаю занять диван, плюхаюсь на него и утопаю в подушках. Мягкий кожзам приятно холодит голые руки и ноги, и почему-то это самое приятное ощущение на свете. Если с этим диваном что-нибудь произойдет, я расстроюсь. Я снова сворачиваюсь в клубок, закутываюсь в одеяло с подогревом и включаю его на максимум. Кладу голову на спинку дивана рядом с поджатыми коленями.

– Игги, ты как? – спрашивает папа, поворачиваясь в кресле, чтобы посмотреть на меня. Я улыбаюсь из-за прозвища. В детстве, когда меня пытались научить выговаривать собственное имя, вместо Айви Грейс у меня выходило Игги. С тех пор он меня так и зовет.

– Не знаю, – говорю снова. Больше и нечего сказать.

– У тебя щеки покраснели. – Он обеспокоенно хмурит брови.

– Температура поднялась, – отвечаю я. Теперь я чувствую жар, озноб, пылающие щеки. Я провожу рукой по ногам: колени, лодыжки, ступни. Все словно горит изнутри.

Папа встает и бросает пульт на подлокотник дивана. Я не хочу вылезать из своего кокона, чтобы забрать его.

– Найди что-нибудь посмотреть. Я закажу пиццу.

Я неохотно вытаскиваю палец из-под одеяла и переключаю каналы, пока не нахожу кулинарный. Там показывают старый выпуск «Железного шеф-повара». Я живу ради того, чтобы смотреть, как лучшие шефы мира сражаются в нелепых условиях. В этот раз Майкл Саймон выступает против Кэт Коры, потому что мне, как всегда, везет. Не смешите меня! (Секретный ингредиент – шоколад, что тоже невежливо, потому что у меня его нет и я не смогу попробовать их рецепты, пока не схожу в магазин.)

Не люблю такие выпуски, но в то же время люблю. Обычно хорошие шеф-повара противостоят Железному шеф-повару, и я всегда болею за Железного шефа. А сейчас прямо передо мной два моих любимых Железных шефа соревнуются друг с другом. Я не знаю, за кого мне болеть.

Дело вот в чем: я хочу быть Кэт Корой. Она первая женщина, ставшая Железным шеф-поваром, и первая женщина, которую приняли в Зал славы Американской кулинарной академии. Еще она мать шестерых сыновей, что кажется намного сложнее того, что она достигла в кулинарном мире. Мне достаточно лишь взглянуть на ее идеально чистую голубую форму, чтобы почувствовать себя лучше. Она бегает по кухне, как олимпийский спринтер. Элтон Браун едва успевает комментировать и тараторит, как перевозбужденный ребенок. Кэт готовит утиное конфи, потому что она гений.

С другой стороны, есть Майкл Саймон. Он лучик солнца. Никто не наслаждается готовкой так, как он. Он улыбчивый, хаотичный и неряшливый. А самое интересное – у него ревматоидный артрит! Он живет моей мечтой с моей болезнью. Я просто не могу его не любить.

Я принимаю ответственное решение быть Швейцарией[14]. Я не буду ни за кого болеть. Я буду судить их объективно, как если бы они не были моими ролевыми моделями.

– Зачем ты смотришь выпуски, которые видела уже сто раз? – спрашивает папа, снова входя в комнату и падая в кресло.

– Чтобы учиться, – говорю я, хотя именно этот выпуск я еще не смотрела. Я всегда приклеиваюсь к месту во время шоу. Каждое движение ножом и каждый шипящий сотейник имеет значение. Все может измениться в мгновение ока, и я внимательно слежу.

Внутри моего буррито из одеяла вибрирует телефон. Вместо того чтобы подвергнуть руки открытому воздуху, я сую голову под одеяло. Экран вспыхивает, и то же происходит со мной.

Можно тебе писать, если это не чрезвычайная ситуация?

Я не могу не улыбнуться. Под покровом моей электрической крепости у меня появляется ощущение, что мы разговариваем по-настоящему. Я хотела написать ему раз десять, когда решила, что не пойду сегодня на встречу.

Но сейчас мне на самом деле придется написать ему. Несколько секунд я паникую, большие пальцы зависают над экраном, ожидая приказаний от моего в данный момент неисправного мозга.

Да, –