Пленница дракона. Клятва против сердца - Кристина Юрьевна Юраш

Я пролистала еще немного.

“Я пыталась убить его! Знаю, как это ужасно звучит. Особенно, если я мать. Но я не хотела, чтобы он жил. Если бы стража не прибежала и не скрутила меня, я бы убила его, пока он спит…”

Ничего себе. А я думала, что мать по умолчанию будет любить своего ребенка, каким бы он ни был. На мгновенье я представила себя аристократкой, которая родила такого сына. И что бы я делала? Наверное, любила бы его. Ведь он мой. Я бы учила его доброте, верила, что она есть в его душе.

Последняя запись была нервной, обрывистой, словно последний глоток чужого отчаяния. Слезы капали на текст, и я видела их следы.

“Он женится снова. Только сегодня я узнала, что для всех я мертва! Всем сказали, что я умерла родами. И ребенок умер вместе со мной! Всю вину повесили на целителя! Получается, что все, ради чего я жила, все, ради чего я терпела, все это оказалось… пустотой. Он никогда не планировал возвращать нас обратно! А эти письма — ложь. Он наказал меня за то, что породила эту тварь”.

И все. Больше записей не было. Дневник оборвался. Я прижала его к груди, словно пытаясь осознать реальность.

— Я смотрю, ты искала книжку на ночь. И из всех книг ты выбрала дневник моей матери. Что ж, много страданий.

— А правды много? — спросила я, глядя на строки.

— Достаточно, — послышался ответ.

Я медленно подняла глаза.

Глава 39

В зеркале отразился коридор. И он.

Я была поражена. Как можно его не заметить? Или он умел двигаться бесшумно? Или просто я увлеклась чтением и потеряла бдительность.

Мой похититель стоял в проеме двери. В той самой зловещей железной маске, скрывающей лицо. Плащ струился по полу, сливаясь с тенями.

Он не подал виду, что вошел. Просто остановился и смотрел. Вернее, смотрело его отражение. Темные прорези маски были направлены прямо на меня. На дневник в моих руках. На мои пальцы, сжимающие кожаный переплет.

Я не обернулась. Не могла. Зеркало показывало всё: как он сделал шаг вперед, как тень от его плеча легла на порог, как он замер, ожидая моей реакции. Он знал, что я читала. Он позволил мне прочитать.

В его позе не было угрозы. Было ожидание. Тяжелое, давящее, как атмосферное давление перед грозой.

Боль в запястье на мгновение стихла, уступив место чему-то иному. Липкому, тягучему осознанию: я больше не одна в этой комнате. И он только что сделал свой ход. Молча. Через годы чужого страха, который теперь стал моим.

Я сглотнула. Горло пересохло.

Я медленно положила дневник на столик.

Теперь он лежал на столе, открытый на последней записи. А в отражении его маска не сдвинулась ни на миллиметр. Только тлеющие угли в прорезях, казалось, стали чуть ярче.

— Ты прочитала до конца? — его голос прозвучал тише обычного, без насмешки. — Или ты остановилась на том месте, где она называет меня чудовищем?

Он сделал еще один шаг в мою сторону. Меня пугало, как сокращалось между нами расстояние.

— Она лгала даже в этом. Она не пыталась убить меня из страха. Она пыталась убить меня, чтобы вернуть его. Отца. Чтобы доказать, что она «нормальная». Она хотела вернуться к роскоши, балам, знакомым, к прежнему статусу. Она надеялась, что моя смерть заставит отца передумать. И она снова станет законной женой. Она цеплялась за ноги посланников отца, стояла на коленях в грязи и кричала, что она все осознала… Что она сможет родить еще…

Он подошел еще ближе, нависая надо мной, но не касаясь.

— Зачем ты позволил мне это прочитать? — спросила я, чувствуя, как краем глаза слежу за каждым его движением. От него можно ожидать всего, чего угодно.

— Потому что ложь утомляет, целительница. А ты... ты единственная, кто смотрит на меня не как на легенду или кошмар. Ты смотришь на рану. И теперь ты видишь, откуда она взялась, — в голосе прозвучала привычная насмешка.

— Но это ее правда, — заметил он, поглаживая перчаткой старый дневник. — Есть еще одна правда, которую она предпочла забыть и не упоминать.

— И что за правда? — прошептала я, глядя на его маску.

Глава 40

— Правда заключается в том, что ее сюда отправили не просто так. Не потому, что она родила чудовище. А потому, что ее застали в тот момент, когда она пыталась убить новорожденное дитя, — заметил он. В голосе была снисходительная насмешка.

Я почувствовала, как холод пробирается под кожу, замораживая кровь. Убить... своего ребенка? Ради статуса? Ради мужа?

— И знаешь, за что она меня возненавидела, когда я еще лежал в пеленках? — его голос прозвучал тихо, почти ласково, но в этой ласке звенела сталь. — За то, что я отказался умереть молча.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на свое отражение в треснувшем стекле, на маску, которая стала частью его лица.

— За то, что визжал, как поросенок. И тем самым привлек внимание к ее преступлению.

Тишина была абсолютной. Мне показалось, что даже я затаила дыхание. Перед глазами невольно пронеслась картинка, где истеричная мать душит малыша подушкой. Пальцы сжались так, словно я сама готова была броситься на нее, чтобы спасти кроху.

Сколько раз ко мне обращались женщины, которые мечтают о ребенке. Им было неважно, какого он пола. Они согласны были даже на слабенького. Готовы были смириться с болезнями. Они молили меня помочь. И я помогала, чем могла.

А тут такое…

Его пальцы в черной коже легли на потрескавшийся переплет. Он не сжал дневник, не бросил его в камин. Забрал спокойно, с той же методичностью, с какой хирург берет скальпель. Положил обратно в ящик. Точно в то место, где он лежал раньше. Словно возвращал не улику, а экспонат.

— Что ты здесь забыла? — голос прозвучал без эха. Словно каменные стены впитывали его.

Я не отступила. Дышала ровно, отсчитывая удары пульса в висках. Паника сжигает кислород. Оставляет тебя безоружной. Я знала это из лекций по экстренной медицине. Знаю это теперь, когда каждый вдох в цитадели пахнет смертью.

— Расческу, — прошептала я. Голос вышел тонким, но контролируемым. — Мне нужно привести