Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

Тысяча версий нашей встречи. Тысяча вариантов того, как она могла бы произойти.

И ни одна — не совпала с реальностью. Потому что реальность — всегда лучше, чем воображение. Реальность — грязнее, нелепее, с козьими плащами и пролитым супом. Но — живее.

Я поставила книгу обратно на полку. Повернулась к нему. Он стоял, опустив голову, и уши его (человеческие уши, чуть заострённые, с серебристым пушком) были цвета заката.

— Они ужасные, — пробормотал он. — Я не умею писать. Я — дракон. Мы не умеем в слова.

— Ты, — сказала я, — написал мне дневник, от которого я плакала каждую ночь. Ты написал мне библиотеку. Ты написал мне дом. — Шаг к нему. — Ты написал мне целый мир.

Он поднял голову. В его глазах — серебристо-синих, бездонных, вечных — стояли слёзы. Драконьи слёзы — не жидкие, не прозрачные. Золотые. Густые. Как расплавленный янтарь. Одна скатилась по щеке и упала на каменный пол. И пол — в том месте, где она коснулась — засиял.

— Не плачь, — сказала я. Глупость. Бессмысленная, пустая, человеческая глупость. Как будто «не плачь» когда-нибудь кого-нибудь останавливало.

— Я не плачу, — ответил он. И вторая слеза упала на пол. И засияла.

И я засмеялась. Потому что он — тысячелетний дракон, пробудившийся ото сна, стоящий в библиотеке, которую собирал для девушки, написавший ей сотни книг, — отрицал, что плачет. Как ребёнок. Как упрямый, гордый, нежный ребёнок.

И он — тоже засмеялся. Сквозь слёзы. И его смех, и мой смех, и золотые капли на полу — всё это смешалось в одно, и я подумала: вот оно.

Вот это — любовь.

Не красивая, не идеальная, не как в балладах (которые он, кстати, тоже написал, и я уверена — с ужасными рифмами). Неловкая. Хриплая. С розовыми ушами и пролитым супом.

Настоящая.

Глава 15. Ночи на Аэн-Тарисе

Ночи на Аэн-Тарисе были — другими. Не как в академии, где ночь — тёмная, тихая, скучная, прерываемая только совиным уханьем и далёким смехом припозднившихся студентов. Здесь ночь была — событием. Представлением. Чудом, которое повторялось каждый вечер и каждый вечер было как впервые.

Когда солнце садилось, кристаллы на скалах — те самые, что украшали пещеру, — начинали светиться. Не ярко — мягко, приглушённо, голубовато-серебристым, и весь остров превращался в созвездие. Деревья — тёмные, неподвижные — стояли, как стражи, и между их ветвями мерцали светляки (или что-то похожее на светляков — может быть, магические искры, оставшиеся от его защитного заклинания). Водопад — тот, серебристый, — в темноте казался жидким лунным светом.

А Вейрен — менялся.

Его чешуя — в человеческом облике проступающая на коже едва заметной синевой — с наступлением сумерек темнела. Синий отлив становился глубже, насыщеннее, и к полуночи его кожа казалась тёмно-синей, почти чёрной, с серебристыми прожилками, которые мерцали, как жилки на крыле. Глаза — тоже менялись: серебро в них усиливалось, и в темноте они светились, мягко и ровно, как два маленьких маяка.

Клан Тихих Сумерек. Те, кто живёт на границе между светом и тьмой.

Он был красив ночью. Не по-человечески — иначе. Неземно. Непривычно. Как что-то, что видишь не глазами, а нутром, и оно одновременно пугает и притягивает, и ты не можешь отвести взгляд.

Мы сидели на крыльце дома каждый вечер. Он — на ступеньке. Я — рядом, завернувшись в козий плащ (который к этому времени я уже почти полюбила, несмотря на запах). Между нами — тишина. Не пустая — наполненная. Тишина двоих, которым не нужно говорить, чтобы быть вместе.

Иногда он рассказывал. Отрывочно, несвязно, перескакивая с темы на тему — как в дневнике. О своём детстве. О брате Алтейре, который был шумным, весёлым, полной противоположностью Вейрена, и который нашёл свою аэль рано — в сто двадцать лет — и жил счастливо. О друзьях, которых больше нет. О войне Четырёх Крыльев, которую он видел издалека, с края своего маленького острова, и которая напугала его так, что он не спал (по-настоящему, не серым сном) несколько лет. О том, как строил дом, зажимая пальцы молотком и ругаясь.

О том, как писал. Каждый день. Каждую ночь. Мне.

— Сначала — дневник, — говорил он, глядя на звёзды (здесь, вдали от маяков и городов, звёзды были невозможными — яркими, крупными, такими близкими, что казалось — протяни руку). — Просто записывал, что происходит. Что вижу. Что думаю. Потом — стало мало. Дневник — про меня. А я хотел — про тебя. Про нас. Про то, как будет, когда ты придёшь. — Пауза. — Я начал придумывать. Сначала — маленькие истории. Потом — длиннее. Потом — целые книги. Я не мог остановиться. — Ещё пауза, длиннее. — Ты была... всем. Всем, о чём я думал. Всем, ради чего просыпался каждое утро. Я не знал, кто ты. Не знал, как выглядишь. Не знал имени — только ощущение. Тепло на рёбрах. Но из этого тепла — я создал целый мир. Целую вселенную. В которой ты была центром, а я — орбитой.

Он говорил тихо. Без пафоса. Просто — факты. Как если бы рассказывал о погоде или о завтраке. И в этой простоте было больше, чем во всех любовных признаниях, которые я читала в книгах. Потому что книжные признания — красивые. А его — были настоящими.

Однажды ночью — не помню, какой по счёту; время на Аэн-Тарисе текло иначе, гуще, медленнее, как мёд — он сказал:

— Можно? Я хочу... показать.

— Что?

Он встал. Отошёл от крыльца. Оглянулся — его глаза светились в темноте, два серебристых огонька на тёмно-синем лице.

— Песню.

Ту самую. «Ту единственную песню, которую знаю с рождения.»

Я кивнула. Горло перехватило. Я боялась, что если скажу «да» вслух — голос подведёт.

Он закрыл глаза. Поднял лицо к небу. И — запел.

Не так, как поют люди. Не мелодия, не слова, не ритм в привычном понимании. Звук шёл изнутри — из груди, из рёбер, из того места, где горело имя. Низкий, вибрирующий, невозможно глубокий звук, который проходил через воздух, как волна через воду, и резонировал в моих костях. В моих рёбрах. В том месте, где рёбра соединяются с грудиной, — там, где у людей бьётся сердце.

Песня не имела слов. Не имела мелодии в человеческом