Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

смысле. Она была — звуком. Чистым, первобытным, неоформленным звуком, который был старше языка, старше музыки, старше самого понятия «песня». Звуком, который существовал до мира. Звуком, из которого, может быть, мир и родился.

И я его узнала.

Не потому что слышала раньше. Не потому что он был похож на что-то знакомое. Я узнала его — как узнают собственное отражение. Как узнают свой голос на записи. Как узнают дом, в котором никогда не были, но в который возвращаются.

Песня была моя. Его — и моя. Наша. Она жила в нём тысячу шестьсот лет, а теперь — звучала для меня. Впервые. По-настоящему.

Я сидела на ступеньке, и слушала, и плакала, и не стыдилась слёз, потому что слёзы были частью песни, и всё — ночь, звёзды, кристаллы, светляки, водопад, тёмно-синий дракон-человек, поющий с закрытыми глазами, — всё было частью одного. Одного момента, ради которого существуют тысячелетия.

Когда он замолчал, тишина была другой. Не пустой. Полной. Как кувшин, наполненный до краёв. Как сердце после — нет, не после любви. Как сердце, в котором любовь только началась, и впереди — всё, и это «всё» — головокружительное, невозможное, пугающее — стоит перед тобой, как рассвет перед восходом.

Он открыл глаза. Повернулся ко мне. Его серебристо-синие глаза были мокрыми — но не от слёз. От света. Как будто песня зажгла что-то внутри, и свет проливался через радужку.

— Ужасно? — спросил он. И в голосе его — тысячелетний дракон, помните? — была неуверенность ребёнка, который показал рисунок и боится, что не понравится.

— Нет, — сказала я. — Не ужасно. — И больше ничего не смогла сказать, потому что горло перехватило окончательно.

Он улыбнулся. Той самой — кривой, краем рта.

И сел рядом. На ступеньку. Близко — так близко, что наши плечи соприкоснулись. И от точки соприкосновения — разлилось тепло. То самое. Его. Моё. Наше.

Мы сидели и молчали. И ночь обнимала нас. И кристаллы мерцали. И где-то далеко, на краю острова, водопад падал в бездну. Бесшумно. Вечно.

Глава 16. Вещи, которые он не умеет (и одна, которую умеет слишком хорошо)

Составлю список. Потому что списки — единственное, что удерживает мой разум от полного расплавления, когда рядом со мной живёт существо, которое не знает, как работает пуговица.

Вещи, которые Вейрен не умеет:

Первое. Пуговицы. Я дала ему одну из рубашек Тармена (Тармен принёс запасную одежду, не спрашивайте почему у него были запасные рубашки в экспедиционном мешке, — видимо, полукровки всегда готовы к тому, что кто-нибудь проснётся после тысячелетнего сна голым). Вейрен смотрел на пуговицы двадцать минут. Крутил их. Нюхал. Пытался вставить в петлю когтем — не ногтем, когтем, потому что его ногти в моменты волнения вытягивались и становились по-драконьи острыми. Рубашка пострадала. Вейрен выглядел оскорблённым. Рубашка — побеждённым.

Я застегнула ему пуговицы сама. Молча. Он стоял и смотрел вниз, на мои руки, и его зрачки были расширены до предела, и дышал он так тихо, что я не была уверена, дышит ли вообще.

Второе. Ложки. Вилки. Всё, что требует мелкой моторики и не является пером для письма. Перо он держал идеально — тысяча лет практики. А ложку — как лопату. Суп разлетался в радиусе метра. Я нашла выход: большая кружка. Он пил суп. Из кружки. Двумя руками. Как ребёнок, который учится пить. И выражение лица у него при этом было настолько серьёзным, настолько сосредоточенным, что я прятала смех в кулак.

Третье. Двери. Он забывал, что двери нужно открывать, а не проходить сквозь них. В драконьей форме, видимо, он привык просто идти вперёд — скалы расступались, камни трескались, мир подвигался. В человеческой форме мир не подвигался. Мир стоял. И Вейрен врезался в двери. Три раза. За первые два дня. На третий раз дверь не выдержала и слетела с петель, и он стоял в проёме, с куском дерева на плече, с выражением глубокой растерянности.

— У нас не было дверей, — сказал он. Как объяснение.

— В пещерах?

— В пещерах.

Я повесила дверь обратно. Он помогал. Криво. Молоток он держал нормально (тысячу лет назад строил этот дом — руки помнили), но гвозди гнул. Каждый. Без исключения. Потому что рассчитывал силу по-драконьи, а не по-человечески.

Четвёртое — и это уже не смешное, а трогательное, и я не знаю, куда деть свои чувства по этому поводу. Он не умел спать. В человеческом смысле — лечь, закрыть глаза, расслабиться, отпустить. Тысячу лет он спал серым сном, а до этого — спал по-драконьи, свернувшись кольцом, с хвостом под мордой. Человеческий сон — горизонтальный, беззащитный, на спине или на боку — был для него невозможен.

Первую ночь он сидел у стены. С открытыми глазами. Всю ночь. Я проснулась в четыре утра (привычка библиотекаря — раннее пробуждение) и нашла его сидящим ровно там, где он сел вечером. Неподвижного. С глазами, которые светились в темноте.

— Ты не спал?

— Я... наблюдал.

— За чем?

Пауза. Долгая.

— За тобой.

У меня не было слов. Не нашлось. Там, где должны были быть слова, оказалась пустота — тёплая, звенящая, похожая на тишину после его песни.

Он смотрел на меня всю ночь. Потому что боялся, что если закроет глаза — я исчезну. Что утро придёт, и кровать будет пустой, и всё окажется сном. Ещё одним сном. Последним. Самым жестоким.

Я пересела на пол. Рядом с ним. Прислонилась плечом. Он вздрогнул — и замер, и расслабился, и я почувствовала, как напряжение уходит из его тела, медленно, слой за слоем, как лёд тает на весеннем солнце.

— Закрой глаза, — сказала я. Тихо. Как говорят детям, которые боятся темноты.

— Ты будешь?

— Буду.

Он закрыл. Не сразу — по одному, сначала левый, потом правый. И через десять минут — заснул. По-человечески. С дыханием, которое стало ровным и глубоким. С головой, которая склонилась на моё плечо. С рукой, которая нашла мою в темноте и сжала.

Я не спала до утра. Потому что теперь я — наблюдала за ним.

А теперь — единственная вещь, которую он умел. Слишком хорошо.

Смотреть.

Он смотрел на меня так, что я забывала, кто я, где я, зачем я. Его взгляд был — не просто взглядом. Он был прикосновением. Физическим, ощутимым, тёплым прикосновением, которое я чувствовала кожей. Когда он смотрел на меня — а он смотрел постоянно, каждую минуту, каждую секунду, глазами, которые помнили тысячу лет темноты, — я чувствовала себя... видимой. Не