Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

«замеченной», не «рассмотренной» — видимой. Целиком. Со всеми изъянами, неровностями, странностями. С привычкой кусать губу, когда думаю. С кругами под глазами. С чернильным пятном на указательном пальце. Со всем.

И он смотрел — и всё это было красивым. Для него. Каждая деталь. Каждый недостаток. Каждая мелочь, которую я считала незначительной.

Потому что тысячу шестьсот лет он представлял себе лицо, которое увидит, когда проснётся. И теперь — видел. И оно было лучше, чем всё, что он представлял. Не потому что я красива (я — нормальная, обычная, среднестатистическая). А потому что я — настоящая. Потому что я — есть. Потому что его рёбра горели моим именем, и вот — имя ожило, стало лицом, стало голосом, стало девушкой, которая застёгивает ему пуговицы и учит есть суп из кружки.

Он смотрел — и мне становилось страшно. Не его. Себя. Того, что я могу к этому привыкнуть. Могу начать считать нормальным — быть любимой вот так. Целиком. Безусловно. До конца.

Потому что если я привыкну, а потом потеряю — что тогда?

Но об этом — потом. Потом.

А пока — он учился есть суп из кружки. И смотрел на меня. И мир — каким-то необъяснимым образом — был правильным.

Глава 17. Водопад, светящиеся рыбки и обещание, данное камню

На седьмой день он решил, что достаточно окреп.

Врал. Я видела — он пошатывался, если стоял дольше часа. Мышцы, тысячу лет бывшие камнем, возвращались к жизни медленнее, чем хотелось бы. Но он — упрямый. Упрямый, как... ну, как дракон. Есть ли что-нибудь упрямее дракона? Разве что библиотекарь, который решил этого дракона найти. Мы стоили друг друга.

— Я обещал, — сказал он утром, стоя на крыльце, одетый в рубашку Тармена (уже вторую, первая не пережила знакомство с когтями). — Обещал показать. В дневнике. Пять вещей.

Я помнила. Конечно, помнила. Каждое слово его дневника было выжжено в моей памяти, как его имя — на его рёбрах.

«Закат. Грот с рыбками. Поляна с ирисами. Библиотека. Мой голос.»

Библиотеку и голос он уже показал. Оставались три.

Поляну с чёрными ирисами мы нашли первой. Она была на вершине — выше дома, выше деревьев, на самом пике острова, где камень переходил в небо. Маленькая, круглая, заросшая травой и мхом, — а посередине, кольцом, как венок, — ирисы. Чёрные. Не тёмно-фиолетовые, не тёмно-бордовые — чёрные. Абсолютно, бесстыдно, вызывающе чёрные. С лепестками, которые на свету отливали синим, как его чешуя.

И пахли. Ночью после дождя. Он не врал — именно так. Как если бы дождь закончился минуту назад, и земля ещё мокрая, и воздух полон озона, и где-то вдалеке — уходящая гроза.

— Прадед привёз с Далёких Земель, — сказал Вейрен, сидя на камне рядом с поляной. Его ноги свешивались с обрыва, длинные, босые, с чуть синеватой кожей. Он всё ещё не носил обуви. Говорил — «мешает чувствовать». — Давно. Ещё до моего рождения. Они цветут раз в тридцать лет. Получается — за мою жизнь я видел... — Он посчитал в уме, шевеля губами. — Около пятидесяти цветений. Каждый раз — приходил сюда. Садился. Смотрел. И думал: она увидит.

— Она видит, — сказала я.

Он кивнул. Не посмотрел на меня — смотрел на ирисы. И его лицо — серьёзное, сосредоточенное, чуть печальное — было лицом человека, который выполнил обещание.

Водопад мы нашли вторым.

Тропинка вела вниз — по восточному склону, через лес, который становился гуще и темнее с каждым шагом. Вейрен шёл впереди, и я видела, как его тело меняется — здесь, в лесу, вдали от открытого неба, он становился более... драконьим. Движения — плавнее, тише, экономнее. Плечи — шире. Пальцы — длиннее, с проступающими когтями. Как будто лес возвращал его к себе.

— Здесь я летал, — сказал он, не оборачиваясь. — Между деревьями. Когда был маленьким. Алтейр говорил — безумие, разобьёшься. Я не разбивался. Ни разу. — Пауза, шаг, ещё один. — Один раз задел крылом дуб. Но дуб не считается.

Водопад я услышала раньше, чем увидела. Тихий, мелодичный звук — не грохот, как у больших водопадов, а пение. Серебристая нота, повторяющаяся снова и снова, как музыкальная шкатулка, которую кто-то забыл закрыть.

А потом — увидела.

Он был невысокий, может, метров пять. Тонкая серебристая струя, падающая с уступа скалы в маленький бассейн, окружённый чёрными камнями. Вода — прозрачная до невозможности: я видела дно, каждый камешек, каждую трещинку. И в этой воде — рыбки.

Крошечные. Размером с ноготь. Прозрачные, почти невидимые — пока не присмотришься. А когда присмотришься — они сияли. Мягким, ровным, бледно-голубым светом, как кристаллы в пещере. Десятки, сотни крошечных живых огоньков, парящих в воде, как звёзды, упавшие в озеро.

Я легла на камень и смотрела. Вейрен лёг рядом — на живот, свесив руку в воду, и рыбки подплыли к его пальцам. Они его знали. Конечно, знали — он жил здесь тысячу шестьсот лет. Они, может, не те же самые рыбки, но их прапрапра-что-то-там помнило тепло его рук.

— Я писал тебе, что при их свете можно читать, — сказал он. — Правда. Можно. Я так делал. Приносил книгу сюда, ложился на этот камень и читал в их свете. По ночам.

— Что ты читал?

Тишина.

— Свой дневник. Перечитывал. Чтобы не забыть, зачем жду.

У меня перехватило горло. Я повернула голову — щекой к камню, влажному от брызг водопада, — и посмотрела на него. На его профиль — тёмный, угловатый, с горбинкой на носу. На его руку в воде, окружённую рыбками-огоньками. На его ресницы — длинные, серебристые, полуопущенные.

— Больше не нужно перечитывать, — сказала я.

— Не нужно, — согласился он. И повернул голову. И посмотрел на меня. И в его глазах — серебристо-синих, мокрых от брызг, мерцающих в свете рыбок — было то, от чего у меня кружилась голова.

Не любовь. Нет. Больше.

Покой.

Покой того, кто перестал ждать. Не потому что отказался — потому что дождался. Покой, который приходит после тысячи лет, когда нитка наконец провисает, когда маятник останавливается, когда «когда-нибудь» превращается в «сейчас».

Он был спокоен. Впервые за тысячу шестьсот лет. И это спокойствие — тихое, тяжёлое, как вечерний воздух, — обнимало нас обоих.

Мы лежали на камне у водопада, и рыбки светились, и вода пела, и я думала: есть моменты, которые стоят тысячи лет ожидания.

Потом я подумала: нет. Ничто не стоит тысячи лет ожидания. Никакой момент. Никакая встреча. Тысяча лет — слишком много. Слишком жестоко.