Чужие в крепости. Обратный путь к себе - Альма Смит

Я зашла в свой подъезд, поднялась на лифте. И у своей двери обнаружила небольшой, скромный, но очень милый букетик белых, похожих на ромашки, хризантем. Ни открытки, ни подписи. Я подняла его, прижала к себе и улыбнулась. Возможно, это Зарина забегала. Или кто-то из соседей, кому я когда-то помогла донести тяжелые сумки. А может, я и правда купила его себе утром, в суматохе забыла и теперь обрадовалась, как неожиданному подарку от самой себя. Это уже не имело значения.

Я вошла в квартиру, поставила хризантемы в вазу, рядом со своим новым, еще пахнущим огнем горшком. Заварила чай, села в свое любимое кресло у окна. За стеклом понемногу зажигались огни большого города, который жил своей шумной, неспокойной, бурлящей жизнью.

И я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью осознала, глядя на отражение улыбающейся женщины в темном стекле: я счастлива. Не потому, что у меня теперь «все есть» — идеальный муж, богатство, статус.

А потому, что того, что у меня есть, мне было достаточно. Потому что я научилась быть источником света для самой себя. И этот внутренний свет, этот неугасимый огонек самоуважения и самоценности, уже было не погасить ничьим равнодушием, ничьей злобой, ничьим осуждением.

Я была дома. Не в стенах этой конкретной квартиры, а в себе самой. В своем сердце. В своей душе. И это был самый надежный, самый прочный и самый настоящий дом из всех возможных.

Двадцать пятая глава. Просто жизнь или невероятная легкость бытия

Жизнь, наконец, вошла в свое новое, спокойное, уверенное русло. Оно не было усыпано розами — нет, бывали и дни глубокой, почти физической усталости, когда после десяти часов на ногах в лавке мне хотелось только рухнуть на кровать и не двигаться; бывали дни, когда накатывала ни с чем не связанная, тупая грусть, как осенний туман, окутывающий все вокруг; бывали дни, когда казалось, что я топчусь на месте, что все мои маленькие победы — это самообман, и я все та же потерянная женщина, просто притворяющаяся сильной.

Но теперь я научилась принимать и это. Я знала, что грусть пройдет, как проходит любая непогода; что усталость отступит после чашки горячего чая, теплого душа и хорошего сна; а ощущение застоя рассеивалось, стоило мне сделать хотя бы один, самый крошечный шаг вперед — прочесть новую главу книги, слепить еще один горшок, просто выйти на вечернюю прогулку и купить себе мороженое.

Однажды, в один из таких совершенно обычных дней, в лавку зашла пожилая, очень элегантная пара. Им было лет за семьдесят, не меньше. Они держались за руки — не для того, чтобы поддержать друг друга, а просто потому, что так было естественно, так было правильно.

И в их глазах, когда они смотрели друг на друга, светилась такая тихая, неизбывная нежность, такое глубокое, выстраданное понимание, что у меня на душе стало тепло и светло, словно в комнату заглянуло ласковое солнце.

— Доченька, — обратилась ко мне женщина, ее голос был тихим, но очень четким, с приятной интеллигентной хрипотцой.

— Будьте так добры, помогите нам, пожалуйста, выбрать цветы. У нас сегодня небольшой семейный юбилей. Пятьдесят лет. Как мы говорим, «полвека рука об руку».

Пятьдесят лет. Целая человеческая жизнь. Я смотрела на их морщинистые, но удивительно спокойные и красивые лица, на их седые, аккуратно уложенные волосы, на их простую, но качественную одежду, и думала о том, сколько всего они, должно быть, прошли вместе. И через ссоры, и через непонимание, и через болезни, и через радости, и через горести.

Они прошли через огонь, воду и медные трубы, и вынесли из этого не озлобленность, а вот эту самую, звенящую тишиной любовь.

— Поздравляю вас от всей души, — искренне, с неподдельным восхищением сказала я.

— Это… это невероятно. Это настоящее чудо. И огромное счастье.

Мужчина, державший ее руку, улыбнулся, и его глаза, голубые-голубые, как осеннее небо, сощурились в лучиках морщинок.

— Спасибо, милая. Но вы знаете, это не столько счастье, сколько огромный, ежедневный труд. — Он посмотрел на свою жену, и в его взгляде была такая бездонная любовь и благодарность, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Труд над собой. Умение слушать. Умение прощать. Умение уступать. Иногда — до кровавого пота. Но он, — он крепче сжал ее руку, — но она всегда того стоила.

Я стояла, слушала их и чувствовала, как что-то щемящее и прекрасное происходит у меня в груди. Это не была зависть. Нет. Это была тихая, светлая надежда. Надежда на то, что когда-нибудь, возможно, и я найду человека, с которым захочу и смогу пройти рука об руку всю свою жизнь.

Но сейчас, в этот самый момент, мне не нужно было никуда торопиться. Мне не нужно было искать этого человека, чтобы «заполнить пустоту». Я училась быть счастливой и цельной одной, и в этом был свой, особый, глубокий смысл и своя, ни с чем не сравнимая свобода.

— Я составлю для вас что-то очень особенное, — пообещала я и принялась за работу.

Я выбрала для них белые, безупречные розы сорта «Венделла» — символ вечной, чистой любви.

Добавила к ним воздушное, невесомое облако гипсофилы — намек на легкость, которая возможна даже после долгого пути. И оформила все это простой, лаконичной крафтовой бумагой, без лишних бантов и блесток.

Получился букет нежный, элегантный и невероятно глубокий, как и их союз.

Когда они уходили, все так же держась за руки, я почувствовала, что подарила им не просто цветы, а частичку своей веры в любовь. А они подарили мне — надежду.

Вечером того же дня я по старой привычке зашла в небольшой, уютный кофе-шоп недалеко от дома. Я полюбила это место за его тихую, ненавязчивую джазовую музыку, за вкуснейший, с плотной молочной пенкой капучино и за огромное окно, за которым, как в живом кино, текла жизнь моего района.

Взяв свой стаканчик, я повернулась, чтобы найти свободный столик, и буквально нос к носу столкнулась с Русланом.

Мы оба замерли на секунду, глядя друг на друга с нескрываемым удивлением. Прошло почти четыре месяца с нашей последней, решающей встречи, когда мы поняли, что наши пути должны разойтись. Он выглядел… хорошо. Спокойным. Повзрослевшим. В его глазах не было той лихорадочной, спасательной решимости, что была тогда.

— Айла, — первым опомнился он, и на его