Чужие в крепости. Обратный путь к себе - Альма Смит

Вечером того же дня я возвращалась домой и по дороге зашла в небольшой супермаркет у дома, чтобы купить йогурт и хлеб. Пока я стояла в молочном отделе, выбирая, я услышала за спиной сдавленный, неуверенный возглас:

— Айла?

Я обернулась. Передо мной стояла женщина лет сорока, с очень знакомым, милым лицом, которое сейчас было искажено растерянностью и легким испугом. Это была Лейла, жена старшего брата Магомеда, одного из самых уважаемых мужчин в их семье.

В прошлой жизни мы всегда хорошо общались; она была одной из немногих, кто относился ко мне не как к «молодой невестке», а как к человеку. Ее взгляд высказывал все: «Ты? Здесь? Одна?»

— Лейла, ассаламу алейкум, — вежливо, но без тепла поздоровалась я.

— Ва алейкум ассалам, Айла, — она автоматически ответила, ее глаза бегали по моей фигуре, по моей простой одежде, по корзинке в моих руках.

— Ты… я слышала… ты ушла от Магомеда.

«Слышала». Значит, в их семье это все еще была тема для обсуждений. Не закрытая книга, а раскрытый скандал.

— Да, Лейла, — подтвердила я спокойно.

— Я ушла.

— Но… почему? — в ее голосе прозвучала неподдельная, почти детская боль и непонимание.

— Вы же такая прекрасная пара были! Все вам завидовали! У вас был такой дом… такая жизнь!

Я посмотрела на ее искренне огорченное лицо и поняла, что она не враг. Она не пришла меня упрекать или осуждать. Она просто одна из многих, кто живет в рамках, установленных раз и навсегда, и любое отклонение от нормы воспринимает как личную трагедию или угрозу миропорядку.

— Мы были хорошей картинкой, Лейла, — тихо, но очень четко сказала я.

— Красивой открыткой. Но за картинкой… там не было ничего. Только пустота. Тишина.

Она покачала головой, отказываясь понимать.

— Но разве это важно? У всех свои трудности, свои недоразумения! Мужчины… они все такие. Надо терпеть, быть мудрее, молиться… Все наладится!

— А если терпеть уже нечего? — перебила я ее, но без злобы, скорее с усталой грустью.

— Если внутри уже все выгорело дотла? Ты можешь терпеть пепел, Лейла? Дышать им?

Она замолчала, в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубинное понимание, на тень собственных несбывшихся надежд или приглушенных обид, но она тут же отогнала эту тень прочь, как опасную ересь.

— Рашид-хаджи очень переживает, — перевела она разговор в более безопасное, по ее мнению, русло.

— Он постарел за эти месяцы. Магомед ходит как призрак, не свой. Он… он очень винит себя. Ты не думала… может, все еще можно исправить? Вернуться? Он изменился, я уверена!

В ее словах не было давления, лишь жалкая, отчаянная попытка склеить разбитую вазу, потому что «так правильно», «так принято». Потому что целая ваза — это красиво, а осколки — это стыдно и неудобно.

— Нет, Лейла, — сказала я мягко, но с той самой стальной твердостью, что выросла во мне за эти месяцы.

— Нельзя склеить пепел. И я не вернусь. Никогда. Передай им, и Рашиду-хаджи, и всем… что я жива. Что я здорова. И что я ни о чем не жалею.

Я повернулась, чтобы уйти, положить свой йогурт в корзинку и двинуться к кассе, но она снова окликнула меня, и в ее голосе послышались слезы.

— Айла!

Я обернулась в последний раз.

— А тебе не страшно? — прошептала она, и в ее глазах читался неподдельный ужас.

— Одной? Совсем одной? Без семьи? Без поддержки? Без… всего?

Я посмотрела на ярко освещенные полки, забитые едой, на людей, бездумно толкающих перед собой тележки, на светящуюся витрину со свежей выпечкой. Потом медленно перевела взгляд на нее, встретилась с ее полным страха взглядом.

— Было страшно, Лейла, — призналась я честно.

— Очень. Первые дни… это был животный, парализующий ужас. Как будто тебя выбросили из самолета в кромешную тьму, и ты не знаешь, есть ли внизу земля. Но потом… потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на дне. И это дно… оно становится твоим фундаментом. Ты отталкиваешься от него. — Я сделала паузу, подбирая слова.

— А теперь… теперь я чувствую себя птицей, которую выпустили из клетки. Да, на улице может быть холодно. Может быть голодно. Могут быть хищники и бури. Но небо… небо над головой — мое. Бесконечное. И это чувство… оно стоит любого страха.

Я улыбнулась ей на прощание — печальной, но твердой улыбкой — и пошла к кассе, не оглядываясь. Мое сердце билось ровно и спокойно. Я не чувствовала ни гнева, ни обиды на нее. Лишь легкую, щемящую грусть от осознания, что мы говорим на разных языках, живем в разных вселенных, разделенные не только пространством, но и пропастью в понимании.

Дома я поставила на стол тот самый йогурт, села на свой диван и стала смотреть в окно. Да, у меня не было больше огромной, роскошной квартиры, дорогих дизайнерских вещей и «статуса» замужней женщины из хорошей, уважаемой семьи. Но у меня была моя маленькая, но крепкая и светлая квартира, где каждая вещь была выбрана мной и несла в себе частичку моего «я».

У меня была работа, которая не только кормила меня, но и исцеляла душу, возвращая веру в красоту. У меня была подруга, с которой можно было смеяться до слез. И у меня было небо. Мое собственное, бесконечное небо, полное звезд и возможностей.

И впервые я подумала, что, возможно, сломанные розы, поставленные в правильную вазу, пахнут даже сильнее, трогают сердце глубже и живут в памяти дольше, чем те безупречные, идеальные цветы, что никогда не знали боли и не несли на себе шрамов своей истории.

Двадцать третья глава. Первая гроза и прочный кров

Мое новое, обретенное с таким трудом спокойствие оказалось не хрупким стеклом, боящимся любого неосторожного прикосновения, а скорее закаленным, прошедшим через огонь стальным щитом.

И свою первую настоящую проверку на прочность оно прошло спустя месяц моей самостоятельной жизни, в один из тех противных, холодных и тоскливых четвергов, когда дождь не идет, а буквально сеет с неба мелкой, назойливой водяной пылью, проникающей под одежду и пробирающей до костей.

Я возвращалась с работы, торопясь к своему теплому, сухому и, что самое главное, безоговорочно моему убежищу.