Прокаженная. Брак из жалости - Маргарита Абрамова

— У тебя есть какая-то вещь, которая принадлежала твоей маме? — спросила ее, — Когда мне очень плохо или одиноко, я сжимаю этот кулон в ладони и представляю её... и мне становится чуточку легче. Он как частичка её. Мне всегда помогает.

— Папа отдал мне несколько её украшений. Они лежат в шкатулке, — тихо призналась она.

— Выбери себе то, которое тебе больше всего понравится. Пусть оно станет твоим личным оберегом. Твоей частичкой мамы.

Я сделала паузу, давая ей переварить сказанное.

— И... прости меня, пожалуйста, если я чем-то невольно обидела тебя. Я просто хочу попробовать подружиться. И я не собираюсь заменять тебе мать. Её никто и никогда не заменит. Это невозможно.

Виктория смотрела на меня исподлобья, и я видела, как в её глазах борются недоверие и жажда этого утешения.

— Твой папа... он всегда будет любить тебя сильнее всех на свете. Дочь — это самое важное, самое драгоценное, что может быть у человека, — голос мой дрогнул, и предательская слеза скатилась по щеке. Я даже не пыталась её смахнуть.

— Почему ты плачешь? — спросила Виктория, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а растерянность.

— Я вспомнила своего. Ты же помнишь мистера Рудса? Он был другом твоего отца. Часто бывал здесь.

— Да... — кивнула она, — Папа очень расстроился, когда его не стало. Он несколько дней почти не разговаривал.

— Я по нему очень-очень скучаю, — призналась, и это была чистейшая правда.

Наступило молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине за стеной.

— Ты — его единственная кровь. Его единственное продолжение. И это навсегда, — протянула девочке подарок.

— Ты... ты родишь ему сына, — неожиданно сказала Виктория, глядя куда-то в сторону, не спеша его принимать, — Все мужчины хотят наследника, — с этим было глупо спорить.

— Это вряд ли… я не смогу никого родить, посмотри на меня…

ГЛАВА 14

АЛЕКСАНДРА

— Ты... ты родишь ему сына, — неожиданно сказала Виктория, глядя куда-то в сторону, не спеша его принимать, — Все мужчины хотят наследника, — с этим было глупо спорить.

— Это вряд ли… я не смогу никого родить, посмотри на меня…

— Ты красивая, прямо как эта кукла, — все же разглядела мой подарок.

— Красота не самое важное для девушки.

Красота оказалась хрупким и предательским даром, который не спас от одиночества.

— Папа же выбрал тебя, — не отступала девочка, и в ее детской логике это было неоспоримым доказательством моей ценности.

Ее фраза вонзилась в самое сердце. Мне захотелось признаться Виктории во всем, выложить эту жгучую правду о нашем браке-договоре, о жалости, о моем клейме «неполноценности». Слишком уж откровенным и доверительным выходил наш разговор. Между нами зарождалось хрупкое доверие, не хотелось ей врать. Но я заставила себя молчать.

Достаточно правды на сегодня.

Ком подступил к горлу, что не проглотить. Подняв на поверхность свои самые потаенные страхи, я едва не обнажила душу перед этим ребенком. Я ведь и правда, скорее всего, не смогу родить. Никому не нужна жена-калека, бесплодная ветвь, обуза.

Кто влюбится в такую, когда кругом полно пышущих здоровьем, сияющих девушек, во много раз красивее и целее меня? Да и любовь… Слишком много боли она приносит порой. Я боялась снова разочароваться в людях, в их обещаниях. Лучше уж быть одной.

Мечтала открыть свое маленькое ателье и заниматься лишь любимым делом, радуя окружающих своими нарядами, вкладывая душу в ткань и фасоны, раз уж не могу вложить ее в семью.

«Он пожалел дочь своего друга» — эта горькая фраза чуть не сорвалась с моих уст, но я удержала ее, лишь застыв в напряженной улыбке, еще раз протягивая куклу Виктории.

— Хотя бы посмотри. Не понравится — выкинешь, — я точно знала, что на такую изящную красоту вряд ли поднимется рука даже у самой капризной барышни, поэтому мои слова можно было считать небольшой хитростью.

Виктория, наконец, приняла коробку, развязывая бант. Медленно, будто опасаясь, что подарок заберут или содержимое может быть опасным.

Она аккуратно достала игрушку, рассматривая ее при тусклом свете ночника. Пальчик осторожно провел по светлым шелковистым волосам куклы.

— Надо дать ей имя, — предложила я девочке.

— Ничего не приходит в голову, — прошептала она, уже полностью захваченная новой гостьей.

— Есть какое-нибудь любимое?

— Ариана, — тихо проговорила малышка.

— Красивое.

— Так звали мою маму, — добавила Виктория.

Кожа покрылась мурашками, я закусила скулу до боли, позволяя ребенку самому принять решение, не спугнуть этот момент.

— Но оно не подходит…

— Почему? — удивилась я.

Она пожала плечами.

— Мама была другая.

— Может, тогда назовешь ее Лукерьей, как героиню твоей любимой книги? — предложила вариант, отчаянно пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.

Виктория впервые улыбнулась. Не насмешливо и не криво, а по-настоящему, по-детски.

— Хорошо, — легко согласилась она, — Почитаете мне? — неожиданно попросила меня. Я не ожидала такого радушия и стремительного сближения. Я была бы уже крайне довольна, что подарок принят и пришелся по вкусу, и поспешила бы ретироваться.

— Конечно, — не смогла ей отказать. Взяла с прикроватного столика потрепанный томик, укладывая его удобно на коленях.

— Забирайтесь сюда, — она решительно откинула край тяжелого одеяла, приглашая к себе.

Я непроизвольно покосилась на дверь, сердце екнуло от тревоги. Меня охватило странное ощущение, словно я делаю что-то совершенно запрещенное, за что непременно последует суровая кара. Быть пойманной здесь, в постели у дочери, после всех строгих предупреждений Фредерика…

— Я лучше так, — робко отказалась я.

Виктория надула губы, прищуриваясь, ее брови недовольно поползли к переносице.

— Просто неудобно перебираться из коляски, — сослалась я на свою немощь.

— К себе же в постель вы как-то забираетесь, — парировала девочка, — Просто ко мне не хочешь.

У малышки и впрямь было очень переменчивое настроение, и я понимала, что нельзя постоянно идти у нее на поводу, потакая капризам. Но в тот момент я мысленно махнула на это рукой. Пусть воспитанием занимаются гувернантки и суровый отец. Особенно сегодня. Сегодня мне отчаянно хотелось скрасить ее одиночество и свое собственное чувство ненужности, согреться этим наивным детским доверием.

Собрав волю в кулак, я осторожно перебралась к ней на кровать, устроившись рядом, стараясь занять как можно меньше места.

— С самого начала? — спросила я, уже открывая книгу на первой главе.

— Да, — кивнула Виктория. Она устроилась поудобнее, закутавшись в свое одеяло с головой, словно в кокон, и подложив дополнительную подушку под голову, чтобы иметь возможность заглядывать в книгу. Я же сидела, неловко опираясь спиной на резное деревянное изголовье. Поза была неудобной, спина быстро затекла, но это было терпимо. Словно мы с ней стали сообщниками