Пять замерзших сердец - Лора Манель

Удивительно, но я никогда не завидовала старшей сестре. Не ревновала. Совсем наоборот. Она была для меня образцом. В детстве Кэти много лет занималась мной, оставалась моей «маленькой мамой». По очень простой причине: наш отец умер вскоре после моего рождения, мама сначала впала в депрессию, а потом с головой ушла в работу, чтобы задавить горе, и часто отсутствовала. Вот Кэти и стала для меня больше чем сестрой.

Все это я изложила мадам Дютрей. Рассказала о преданности сестры, ее чувстве ответственности, любви ко мне, умении заменять мать и все это несмотря на тоску по отцу. Я часто говорю «ее отец» – как будто он не был и моим! – потому что не знала его. Во всяком случае, воспоминаний о нем у меня не сохранилось. Единственное, что я унаследовала от родителя, – чувство вины. Он умер, когда мне исполнилось два месяца, и я всегда считала это знаком, думала, что все случилось из-за меня. Ничего случайного, конечно же, не было, и я всю жизнь жила с грузом, тяжко давившим на детское сердце. Однажды я все рассказала маме: побывала у психотерапевта и поняла, что должна открыться. Она удивилась, нет – поразилась! – «такой нелепице», а я вот не удивилась маминому удивлению: хорошим психологом она никогда не была. Она смотрит поверх, видит лишь то, что ее устраивает, да и то иногда. Тем не менее мама сказала, что ей очень жаль, и с того момента наши отношения слегка расклинились. Это случилось пять лет назад, уже после моего отъезда.

Полицейским я объяснила, что живу далеко, что к моменту «печального происшествия» не виделась с сестрой с Рождества и потому была не в курсе событий. Они выложили на стол историю нашей смс-переписки, и я похолодела. Они знали, как тесно мы связаны – прочли сообщения за много недель, а еще были в курсе, что мы часами разговаривали по телефону. Хорошо хоть понятия не имели о чем (ой ли?).

Я никогда не получала от сестры компрометирующих сообщений о ее намерениях или совершенном поступке, но в телефонном разговоре, состоявшемся после того, как Жиль Лансье бросил ее, она заявила, что его убьет. Скажу честно, я не приняла обещание всерьез. Расценила его как слова оскорбленной и разгневанной женщины, которая скоро остынет. Брошенная угроза была не в духе Катрин, и я, хихикнув, произнесла: «Да ладно тебе, Кэти, не говори глупостей!» Разве могла я подумать, что сестра была вполне серьезна и уже обдумывает, как это сделать? Она собиралась убить Жиля… но передумала и решила прикончить его жену. У полицейских наверняка есть полная подборка страстных посланий, сообщений от раздосадованной любовницы, от безутешной женщины… Я беспокоилась из-за этих сообщений: в них было многовато слишком сильных слов, отдававших безумием. Катрин с ума сходила по Жилю, глупо это отрицать.

Во время допроса я старалась скрыть страх, у меня дрожали руки, так что один из офицеров даже спросил несколько раз, все ли в порядке. Я назвала себя впечатлительной натурой, объяснила, что вся эта ситуация – арест сестры, трудности в семье, допрос – вгоняет меня в сильный стресс. Он сделал вид, что верит, но все-таки трижды задал один и тот же вопрос, меняя формулировку: «Сестра делилась с вами намерениями?», «Вы были в курсе?» и т. д. Я отрицала, и мне хватило дерзости заявить, что они обращаются с Кэти, как с преступницей, хотя до приговора суда она считается невиновной. И добавила: «Никто в окружении сестры не верит, что она совершила это гнусное преступление».

Я сделала все возможное, чтобы защитить ее, и, надеюсь, была максимально убедительна, хотя почти уверена, что моя сестра – убийца.

Во время свидания в тюрьме я, естественно, не могла поговорить с ней откровенно – боялась, что нас могут подслушивать, – но все прочла по ее глазам. Она это сделала. Перед отъездом в Гренобль я зашла к Марку и детям, но пробыла с ними недолго, сославшись на срочное дело. Я отказалась от предложения провести день вместе и поняла по взгляду Анаис, что она разочарована и не понимает в чем дело. Мне стало не по себе, было неловко перед Марком, я боялась, что он вытянет из меня правду.

Я всегда прекрасно относилась к Марку. Мама права, он хороший, правильный человек, но Катрин – сложная натура… Не думаю, что он видел ее темное «Я», и не хочу открывать ему глаза, рассказывать, чем она занималась, когда он был на работе, а дети в школе.

Я почти сбежала из Ла-Рошели и возвращалась в Гренобль с растущим чувством тревоги в душе. Смотрела на отражающееся в зеркале лицо похожей на меня женщины, которая кажется… трусливой и эгоистичной. Я чувствую вину и, буду честна, стыд. На мне лежит ответственность. Не перестаю спрашивать себя, что было бы, восприми я слова сестры всерьез. Возможно, я должна была поверить в угрозу, вслушаться в интонацию, оценить уровень ее страдания. Нужно было разубедить Катрин, заставить ее сходить к психологу или даже к психиатру. Предупредить Марка, в конце концов… И ничего бы не случилось. Она бы не устранила невинную соперницу. Не попала бы в тюрьму. Семья и дети не пострадали бы от последствий ее поступка и были бы счастливы. Беатрис Лансье, ее семья и дети не знали бы горя. Моментами я чувствую, что виновата в гибели этой женщины, и готова сломаться.

Анаис

Пятница, 6 июля 2001 г.: конец, начало

Вчера завершилась LoftStory 10. Конец эпохи. Странно будет больше не смотреть его каждый день. Сначала я, по определению Па, «проявляла скептицизм». Мне даже не нравилась концепция! Кто они, все эти люди, эти психи, готовые прожить взаперти семьдесят дней? Я назвала бы их тяжелобольными. В голову невольно приходило сравнение с моей арестованной, отрезанной от мира матерью. Только она сидит гораздо дольше, и я не знаю, когда это кончится. И мама не сама выбрала подобную «пьесу», площадь ее тюрьмы не 225 м², стены там серые, бассейна нет. Не похоже на летний лагерь с сумасшедшими затеями и безудержным весельем.

Маму не снимают и не показывают по телевизору (тем лучше, что не показывают!). Короче, ничего общего, если не считать опции «взаперти».

И все-таки я начала смотреть. Как и все остальные. В коллеже каждый день обсуждают шоу. «Что скажешь о Стиви?» – «Я обожаю Дельфину,