Девять жизней до рассвета - Амита Скай

Он вкинул голову и посмотрел на меня, прибодняв бровь так, что стало ясно, он ожидает заслуженных благодарностей и не планирует скромничать.

— Спасибо. — Выдавила я, кусая губы и поднимаясь на ноги. — Ты меня выручил. Спасибо.

Я просто не могла смотреть на него, поэтому смотрела в сторону, чувствуя, что он даже не пытается скрывать свое самодовольство.

— Угу. — Он наклонился ниже. — Нужно быть осторожнее с оружием.

Его лицо оказалось слишком близко. Выхватив из его рук грязный платок, я пообещала постирать и вернуть.

— Она не отстирывается. — Насмешливо протянул он, подходя к прилавку, за которым я спряталась.

— Что-нибудь придумаю. — Буркнула я, освящая своими красными ушами пространство.

Он не стал ничего комментировать и неожиданно ушел, чем сделал мне огромное одолжение. Выдохнув с облегчением, я уронила голову на кулак, в котором сжимала его платок, резко пахнущий спиртом. Без понятия, как его отстирывать и как теперь вообще себя вести с этим засранцем, который меня выручил. У меня словно забрали законное право шипеть на него. Хотя, вообще-то, нет. Почти десять лет эта задница, меня кошмарила и теперь вернулась, чтобы продолжить. Это еще ничего, в общем, не значит!

Почти всю смену я трепала себе нервы дилеммой, как я теперь должна себя вести с ним. Вежливость и благодарность требовали сменить гнев на милость, но он почти десять лет кошмарил меня своим существованием и после короткой передышки вернулся снова! Да мама меня сожрет без соли, если узнает! Хватит с меня одного несговорчивого человека, еще и этот. Нет уже, нет! Нет! И еще раз нет!

К концу смены, чтобы не чувствовать себя обязанной, я решила откупиться блинчиками, а не своими принципами. Решено было приготовить, что-нибудь вкусное и купить новый платок. Эта идея меня так обрадовала, почти освободив от бремени благодарности, подкупающего мою лояльность, что из аптеки я вышла довольная и счастливая. Осталось только платок купить похожий.

Блаженная улыбка под шарфом стекла с моего лица, когда знакомая девятка остановилась около остановки. Сердце сжалось.

— Садись, подвезу.

Что он тут делает в такую рань? Он что не уезжал? Или уезжал и приехал? Вихри из мыслей метались в голове, приводя только успокоившуюся душу в полное смятение.

— Нет, Влад… не надо… — Я сделала шаг назад. Только этого мне не хватало.

Он нахмурился.

— Садись в машину. — Отчеканил он раздраженно, на его темные волосы налетали снежинки, захотелось дотянуться и стряхнуть их, вместо этого я отвернулась.

— Я сама доберусь. Скоро автобус.

— Пока ты его дождешься, околеешь.

— Не околею. — Спрятав руки в рукава, я отвернулась. — Едь домой.

— Садись в машину. — В голосе появилась злость.

Я ушла вглубь остановки, встав за двумя женщинами, так чтобы меня оттуда было не видно.

Если мама увидит, кто меня подвозит, она меня прибьет. Она порой встречала меня по утрам, то возле остановки, то возле общежития. При мысли, что будет, если я вылезу из его машины, я даже думать не хотела. Да и садиться в его машину я тоже не хотела, потому что это рывком сокращало дистанцию, за которой я пряталась. Сегодняшний инцидент и так отрезал существенный кусок этой дистанции.

Все это было слишком для меня. Словно на живую кто-то засовывал руку в живот и ковырялся во внутренностях. Непереносимые эмоции, слишком интенсивные, волчьей стаей бегали где-то рядом и готовились напасть на меня. Нет, уж нет.

— Дура. — Бросил Влад и дав по газам, уехал.

Блины готовить перехотелось.

13

Два дня до следующей смены я думала об одном, жарить мне блины или нет? Экзистенциальные муки были настолько сильны, что, не удержавшись, я задала вопрос трем разным людям, завуалированно описав ситуацию, и получила три разных ответа. Легче не стало.

В итоге решила пожарить и съесть самостоятельно, если он меня выбесит. Хотя как только я их пожарила и попыталась представить, как даю их этому придурку, поднималась злость. В общем, я решила взять их с собой, как и купленный платок в цветочек. Я не стала утруждать себя поисками такого же и купила тот, что мне понравился, а блины отдам, если захочу. А не захочу съем.

Пришлось готовить две порции, потому что пришла мама, поймала меня за приготовлением блинчиков и решила, что это я для нее. Ну конечно, для кого ж еще? Хорошо, молоко еще осталось, и я приготовила еще, хотя в общаге, где все, априори голодные, постоянно кто-то подходил и интересовался, не хочу ли я по-братски поделиться. Блины пришлось отбивать, один был украден прям со сковороды недожаренным. Ко всему прочему все неравнодушные голодные живо интересовались, куда это я их понесу.

— На работу!

— Куда тебе столько?! — Возмутился Димка, — первый кто вышел отбивать меня тогда у Влада… знал бы он, кому я эти блинчики жарю.

— Коллег угостить!

— Ты разве не одна в смену работаешь? — Подозрительно прищурившись, уточнил он.

Я уже начинала злиться с этого выходящего за границы любопытства, очень не вовремя появившегося. Дима пытался за мной ухаживать на втором курсе, но он не понравился маме, да и я чувствовала, что это не мой человек.

С Владом, кстати, не было четкого ощущения, что это не мой человек, он меня просто бесил каждый раз, когда я его видела или вспоминала, но чувства, что не мое, не было. Причем я всегда очень четко и ясно ощущала это «не мое» и даже если соглашалась на свидание, шла на него как обреченная, четко где-то в груди осознавая «не мое» и все.

Это злило, потому что возможно это просто привередливость, но чувство это было упрямым и слишком осязаемым, чтобы я его игнорировала, и каждый раз, когда кто-то появлялся, и я вновь чувствовала, что не мое, мне было жаль времени. Так, почти вся моя студенческая жизнь прошла в рамках одной лишь учебы.

Всего однажды, назло самой себе я согласилась на отношения с одним парнем, но он достаточно быстро влюбился в другую, и я с легким сердцем его отпустила, хотя, возможно, он просто хотел хоть ревностью расшевелить меня.

Увы, наши отношения были экспериментом и опытом, который окончательно мне показал, что если я игнорирую сигнал «не мое», то любое соприкосновение с «не тем» крайне неприятно. Приходилось буквально заставлять себя отвечать на поцелуи и давать себя обнимать.

Каждый раз, вспоминая те свои первые поцелуи, меня передергивало, но мне стоило попробовать, чтобы не казнить себя своей отсталостью. У