Опасный пациент - Наталья Евгеньевна Шагаева

— Антоша! Она сошла с ума! — вопит Маргарита Альбертовна. — Она хочет меня убить!

Отхожу от этой ведьмы, оглядываясь на Антона.

— Эва, блять! Ты охуела? — муж смотрит на развалившийся стеллаж на полу.

— Это не я, — сквозь зубы проговариваю.

— А кто, мать твою?!

— Вот даже ты понимаешь, недееспособная женщина не может свалить на себя дубовый стеллаж.

— Что? — не понимает Антон, но смотрит на меня с яростью.

— Она может встать на ноги, — поясняю я, стараясь контролировать голос. — Я всего лишь хотела…

— Ой, ой, ой, — перебивает меня свекровь. Она хватается за сердце, начиная глубоко дышать, словно задыхается. И теперь мне кажется, что и это она симулирует. — Сердце… — стонет Маргарита Альбертовна.

— Ну что вы говорите, у вас же нет сердца, — срываюсь я. Мои нервы окончательно сдали.

— Антон, угомони её немедленно! — требует ведьма.

— Рот закрой и измерь матери давление! — рычит на меня муж.

— Всё хорошо, мама, давай мы тебя положим, — поднимает мать на руки, перекладывая её на диван.

Беру тонометр, иду к свекрови.

— Пусть она ко мне не подходит! — требует Маргарита Альбертовна.

Да я бы с удовольствием вас никогда больше не видела, — кричу я внутри себя.

— Эва, иди на кухню! — рычит на меня муж и смотрит так, словно я действительно хотела убить его мать.

Оставляю тонометр на столе, иду на кухню, чувствуя, как от злости и обиды трясутся руки. Открываю все шкафы в поисках успокоительного, но не нахожу. Мой сироп стоял здесь, но теперь его нет, и я уже даже не сомневаюсь, что его взяла эта актриса погорелого театра. Открываю холодильник и хватаю бутылку водки, иначе не выдержу разборок, которые мне сейчас устроит Антон.

— Она… она… — продолжает ныть свекровь, делая вид что задыхается. — У неё поехала крыша, она хочет моей смерти.

А я делаю глоток обжигающей горло водки прямо из горлышка.

— Тихо, мама, я с ней разберусь, успокойся. Это Эва уронила шкаф?

— Нет, это я нечаянно задела коляской.

Ну, слава богу, хоть это на меня не свалила.

— А она взбесилась и начала обвинять меня, что я симулирую. Если бы я могла встать… — продолжает причитать.

— Тихо, мам. С твоим давлением всё хорошо.

Кто бы сомневался, что с её давлением всё хорошо. Эта ведьма ещё нас всех переживёт. Делаю ещё один глоток водки. Из глаз брызжут слёзы от крепости алкоголя, задыхаюсь.

— Накапай мне валокордина, — страдальчески просит свекровь. — В груди всё горит.

Это её яд разливается. Делаю ещё глоток, преодолевая тошноту.

Они ещё о чём-то шепчутся, но я уже не слышу, да и не хочу слышать. Ставлю бутылку назад в холодильник. В моей груди тоже горит.

Принимаюсь разогревать ужин, стараясь взять себя в руки, иначе у меня случится истерика, чего Антон не переносит. А гасит он мои истерики очень жестоко.

Антон появляется на кухне, когда стол уже накрыт. Он плотно запирает дверь и идёт на меня, прищурив глаза, которые налиты кровью, как у быка. Стою на месте, не дёргаясь. По моим венам разливается алкоголь, и чувство страха немного притупляется.

Всхлипываю, но не дёргаюсь, когда Антон хватает меня за грудки и встряхивает.

— Ты что, сука такая, устроила? — хрипит он мне в лицо, но тихо, чтобы не потревожить свою мамочку.

— Ничего. Я просто попросила её показать мне ноги. Я хотела посмотреть как медик. А она начала…

— Да с хера ли ты вообще решила, что она ходит?!

— Потому что я почти в этом уверена! Вещи, недоступные ей, лежат совсем в других местах, у неё есть тонус, и я не раз замечала, как она шевелит ногой.

— Это тик.

— Какой тик? Ты не понимаешь…

— Рот закрой и слушай меня! — рычит на меня Антон и снова встряхивает так, что я бьюсь затылком о дверцу шкафа. Морщусь, прикрывая глаза. — Моя мать не симулирует, она больная женщина.

— Больная на всю голову, — выпаливаю я со злостью. Сегодня мой язык не дружит с головой.

И тут же получаю хлёсткую пощёчину. Щека горит, а глаза непроизвольно наливаются слезами. Продолжу истерить - пощёчиной не обойдётся. И я кусаю губы до боли, заставляя себя молчать.

— Ещё раз так выразишься в отношении моей матери… — рычит Антон и сжимает кулак, будто сдерживается.

Дышу глубже. Водка всё-таки помогает: я не плачу, просто прикладываю руку к горящей щеке.

— Вот видишь, до чего ты меня доводишь, Эва, — выдыхает Антон, остывая.

А я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Как удобно свою агрессию списывать на меня. Это я виновата, что он больной садист.

— В общем, успокоились, — выдыхает он и спокойно садится за стол. — Водки дай, — указывает на холодильник.

Достаю бутылку, наливаю ему рюмку, ставлю на стол.

— Меня тоже пойми, я прихожу домой, а тут погром, и мать вопит, — начинает оправдываться.

Но зря. Я давно не ищу ему оправданий и не принимаю его скупых, обвинительных объяснений. Просто моя чаша ненависти переполняется, и только бог знает, что будет, когда она переполнится и выплеснется.

— Будь к ней терпимее, — просит он меня. — Её тоже можно понять. Не сладко остаться без ног, без шансов на выздоровление. Возраст, — философски изрекает он, выпивая водку одним глотком. Закусывает картошкой с мясом. — Вкусно, молодец, — хвалит меня, будто ничего не произошло.

И это тоже нормальная история в нашей реальности.

Киваю, собираясь покинуть кухню. Я хочу в душ и спать, чтобы этот день наконец закончился, и я снова на полдня вырвалась на работу, которая не позволяет мне окончательно сойти с ума от этой больной семейки.

— Куда собралась? Ужинай со мной, — недовольно останавливает меня он.

— Я уже поела, — лгу я, чувствуя, как кружится голова от алкоголя.

— Ну, просто посиди с мужем. Я, блядь, домой пришёл не для того, чтоб жрать в одиночестве! — психует.

Втягиваю воздух глубже, наливаю себе воды и сажусь напротив него.

— Ты не забыла, что мы завтра идём на юбилей к Мамедову? — спрашивает он меня, наливая себе ещё водки.

— Антон, ты же знаешь, я не люблю такие