Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

Та самая, что опускается перед ударом.

Когда Рейнар вошёл первым, все поднялись.

Когда следом вошла Алина, тишина стала другой.

Её узнали.

Не как миледи. Как проблему, которая должна была уже исчезнуть, а вместо этого идёт рядом с генералом в простом сером платье, с высоко поднятой головой и без единого намерения рассыпаться в извинениях.

Слуги замерли у стен.

Один из молодых офицеров — тот самый, что утром смотрел на неё в коридоре с ожиданием скандала, — едва не поперхнулся вином.

Прекрасно.

Рейнар не предложил ей место в конце стола, не отодвинул в сторону, не спрятал за спинами.

Он подвёл её к своему правому боку.

К своему месту.

Алина почувствовала, как десятки взглядов впиваются в кожу.

Вот так.

Значит, играть он умел не только клинком.

— Садитесь, леди Вэрн, — произнёс он спокойно.

Она села.

И только после этого сели остальные.

Слуга уже тянулся поставить перед ней кубок вина, когда Алина подняла руку.

— Нет.

Мужчина замер.

— Вода, — сказала она. — Запечатанный кувшин. При мне.

Тишина дрогнула.

Где-то в дальнем конце стола кто-то негромко кашлянул, пряча смех или недоумение. Одна из дам подняла брови. Освин, к её удовольствию, сидевший ближе к середине, сделал вид, будто вообще не существует.

Слуга перевёл беспомощный взгляд на генерала.

— Выполняй, — сказал Рейнар.

Слуга исчез.

Алина не смотрела по сторонам, но кожей чувствовала, как зал уже гудит без звука. И дело было даже не в воде. В тоне. В том, что она потребовала, а хозяин дома подтвердил.

Порядок сдвинулся.

Чуть-чуть.

Достаточно, чтобы все это заметили.

— Не боитесь прослыть капризной? — негромко поинтересовался мужчина по другую сторону от Рейнара. Старше, с седыми висками и недобрым умным взглядом. На рукаве — знак старшего интенданта.

— После попытки отравления? — спокойно спросила Алина. — Не особенно.

Несколько человек всё-таки подняли глаза от тарелок.

Вот и отлично.

Она не собиралась делать вид, что ничего не случилось.

Седой мужчина поджал губы.

— В крепости ходит много преувеличений, миледи.

— Вижу. Например, что в лазарете можно выжить без кипячёной воды и чистых перевязок.

На этот раз кто-то поперхнулся уже всерьёз.

Освин втянул голову в плечи.

Интендант прищурился.

— Это жалоба?

— Это наблюдение.

— Лазарет всегда работал по прежнему порядку.

— Потому и работал плохо.

Рейнар не вмешивался.

Сидел рядом, не глядя на неё, разрезал мясо с тем спокойствием, от которого становилось ясно: он отлично понимает, что происходит, и намеренно даёт ей пространство.

Опасный союзник.

Очень.

Слуга вернулся с кувшином. Запечатанным воском.

Алина кивнула:

— Открой.

Он выполнил. При всех.

И только после этого она позволила налить воду в кубок.

В дальнем конце стола послышался тихий женский голос:

— Кажется, у леди Вэрн после болезни появились новые привычки.

Селина.

Конечно.

Алина повернула голову.

Селина сидела дальше по столу, в тёмно-винном платье, как утром, только теперь при свече её красота казалась ещё более опасной — как лезвие, отполированное до блеска. Она улыбалась. Очень легко. Очень светски.

И смотрела прямо на Алину.

— После болезни, — ответила Алина, — у некоторых появляется вкус к осторожности. У других — к чужим комнатам.

В зале стало тихо так быстро, будто кто-то резко закрыл окна.

Селина не вздрогнула.

Только чуть сильнее сжала нож.

— Не понимаю, о чём вы, леди Вэрн.

— Какая жалость. А я как раз начала надеяться, что в этом доме кто-то всё-таки понимает, что происходит.

Один из офицеров у дальнего конца уставился в тарелку так старательно, будто там могло обнаружиться спасение.

Рейнар поставил кубок.

Без звука.

Но от этого движения стол напрягся ещё сильнее.

— Достаточно, — сказал он.

Опять это слово.

И снова — не ей.

Селина первой отвела взгляд.

Маленькая победа. Почти невидимая. Но Алина её почувствовала.

Седой интендант решил, видимо, что молчание стало слишком опасным, и вмешался:

— Насколько мне известно, миледи сегодня проявили необычайный интерес к лазарету.

— Если под “интересом” вы имеете в виду желание, чтобы солдаты генерала не умирали от грязных бинтов, то да, — ответила Алина.

— Солдаты всегда умирали, — сухо бросил один из капитанов. — Война, миледи, не любит щёлок и женские советы.

Она повернула голову к нему.

Лет сорок. Плотный. Самоуверенный. Из тех, кто привык называть грубость прямотой.

— Война, — сказала Алина спокойно, — может не любить что угодно. Но гниль в ране любит грязь. А лихорадка любит тех, кто считает чистую воду женской прихотью.

Несколько молодых офицеров у края стола опустили головы, пряча усмешки.

Капитан побагровел.

— Вы ставите под сомнение весь порядок гарнизона?

— Да, — сказала Алина.

Прямо.

Без украшений.

Слово упало на стол, как нож.

Теперь на неё смотрели уже все.

Она поставила кубок с водой.

— Если в вашем гарнизоне раненым меняют повязки серыми тряпками, инструменты валяются рядом с грязным бельём, а тяжёлые раны называют “ничего опасного”, чтобы не утруждать себя лишней работой, я ставлю это под сомнение. При всех. И ещё раз поставлю.

Тишина.

Та самая.

Перед бурей.

Капитан открыл рот.

Но Рейнар опередил:

— Леди Вэрн права.

Всё.

Иногда хватает четырёх слов, чтобы половина стола мысленно подавилась собственным мясом.

Седой интендант медленно повернулся к генералу.

— Милорд…

— Завтра к полудню, — холодно произнёс Рейнар, — я хочу видеть новый порядок по лазарету, воде, перевязочному льну и снабжению. Не через неделю. Не “когда будет удобно”. Завтра.

Интендант побледнел.

— Но это потребует перерасчёта запасов…

— Тогда считайте быстрее.

Алина не смотрела на него.

На Рейнара — тоже.

Но чувствовала слишком остро, что воздух рядом с ним стал горячее.

Он не просто не опроверг её. Он дал её словам силу приказа.

И если утром это было почти любопытством, то сейчас — уже союзом. Временным, опасным, но ощутимым.

Её это одновременно злило и… нет. Не радовало. Этому слову здесь было не место.

Согревало.

Вот именно поэтому и злило.

Ужин продолжился. Формально.

По сути — уже нет.

Люди ели, говорили, но каждый теперь прислушивался не к блюдам, а к тому, кто и как посмотрит на леди Вэрн. Кто первым рискнёт. Кто проглотит. Кто отвернётся.

Алина заметила много.

Освин, старающийся не встречаться с ней глазами. Двух молодых офицеров, уже шепчущихся о Лорне. Селину, молчавшую слишком красиво. Ивону у стены за слугами — значит, Рейнар и туда поставил её не просто так. А ещё хлеб. Пересушенный. Снова.

Она взяла кусок, разломила и положила обратно.

— Хлеб всё ещё плох, — сказала она почти буднично.

Седой интендант едва не задохнулся.

— Простите?

— Пересушен. Значит, либо печи ведут плохо, либо муку экономят. И то, и другое говорит о том, что