Пышка для спасателя - Юлия Обручева

Мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Внутри вспыхивает глухая, болезненная злость.

Я не хочу его видеть. Он — часть того мира, из которого меня безжалостно вышвырнули.

Паша бросает окурок в урну и делает шаг наперерез.

Сегодня он выглядит совершенно иначе.

В нем нет ни капли той самоуверенной, нагловатой бравады, с которой он всегда вваливался в палату.

Под глазами залегли глубокие тени, плечи ссутулились. Он выглядит так, словно сам только что чудом выбрался из-под лавины.

— Букачева, постой, — его голос звучит хрипло и непривычно серьезно.

— Нам не о чем разговаривать, Павел, — я чеканю каждое слово, глядя сквозь него, и пытаюсь обойти его слева. — Дай мне пройти.

— Марин, пожалуйста, — он вдруг перехватывает меня за локоть.

Не грубо, а как-то отчаянно, умоляюще.

— Пять минут. Просто выслушай меня. Я знаю, что я вел себя как конченый мудак. Мы оба вели себя как идиоты. Но если ты сейчас уйдешь, он реально сдохнет. И в этот раз ты его не откачаешь.

Его слова бьют меня в солнечное сплетение. Сердце делает кульбит, в висках начинает шуметь.

— Меня не интересует жизнь Егора Дмитриевича, — вру я так отчаянно, что у самой сводит скулы. — Пусть покоряет свои ледники. Отпусти меня.

— Да нет больше никаких ледников! — вдруг срывается на крик Паша, и его голос разносится над пустым больничным двором, перекрывая шум дождя. — Нет больше К2, Марин! Нет контрактов, нет спонсоров! Нет ни хрена!

Я застываю. Капли дождя бьют по лицу, смешиваясь с подступающими слезами. Я медленно поворачиваю к нему голову.

— О чем ты говоришь?

Паша тяжело, со свистом выдыхает, проводя рукой по мокрым волосам.

— В тот день, когда ты ушла... — он говорит быстро, словно боится, что я снова сбегу. — Он разнес палату в щепки. Он швырял эти костыли в стены так, что штукатурка сыпалась. А потом, неделю спустя, поговорил с отцом Кристины. И отказался от фальшивого медицинского заключения.

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за холодные перила, чтобы не упасть.

— Он сделал это ради тебя, Марин, — продолжает Паша, и в его глазах стоят злые мужские слезы. — Он подал официальный рапорт об уходе из спасательного отряда по состоянию здоровья. Навсегда. Он отозвал свою заявку на экспедицию. Кристина визжала так, что стекла тряслись, орала, что он сломал себе жизнь ради «полоумной медсестры». А он просто вышвырнул ее за дверь.

— Зачем? — шепчу я одними губами, не в силах поверить в то, что слышу. — Зачем он это сделал? Горы — это его жизнь.

— Да потому что его жизнь — это ты! — Паша встряхивает меня за плечи. — Ты слепая, что ли?! Он три недели сходит с ума. Он не спит. Он отказывается пить обезболивающие. Он сидит в своей пустой квартире и тупо смотрит в стену. Я никогда, слышишь, никогда не видел его таким уничтоженным. Он наказал себя сам. Он лишил себя всего, потому что понял, что без тебя этот адреналин не имеет никакого смысла. Букачева... Марин. Я прошу тебя. Прости нас обоих. Спаси его еще раз.

Я больше ничего не слышу. Шум дождя сливается в единый, оглушительный гул в моей голове.

Он отказался. Он все бросил.

Тот самый самоуверенный бог с Олимпа добровольно обрезал себе крылья и рухнул на землю. Ради меня. Ради того, чтобы доказать, что его слова о семье были правдой.

Не помню, как вырываюсь из рук Паши. Не помню, как ловлю такси под проливным дождем.

Не помню, как называю адрес, который тысячу раз прокручивала в голове, но по которому ни разу не была.

Всю дорогу я просто сижу на заднем сиденье, вцепившись ледяными пальцами в колени, и молюсь только об одном: чтобы не было слишком поздно. Чтобы мы смогли вернуться в то время, когда все было хорошо.

Такси тормозит у элитного жилого комплекса.

Я выскакиваю из машины. Охрана на входе пытается меня остановить, я выкрикиваю его фамилию, номер квартиры, меня трясет от холода и адреналина.

Кто-то звонит по внутреннему телефону, турникет открывается, и я влетаю в стеклянный лифт, нажимая кнопку верхнего этажа.

Двери разъезжаются бесшумно.

И я вижу его.

Егор стоит на открытой террасе. Под тем самым колючим и ледяным ливнем.

Без куртки, в одной тонкой футболке, которая мгновенно промокла насквозь и облепила его похудевшее, осунувшееся тело.

Он опирается на один костыль, чуть сгорбившись, и смотрит вниз, на огни ночного города. Он выглядит не просто сломленным.

Он выглядит так, словно из него выкачали всю кровь, оставив лишь пустую оболочку.

— Егор! — мой