Клуб разбитых сердец - Юлия Резник

— Спаси вас Господи, — бормочет она, но смотрит так, будто у Господа ко мне накопились вопросы. Стою дура дурой. Еще не хватало, чтобы про нас чего-то такого подумали. А бабулька уходит, тяжело переваливаясь вниз по ступенькам.

Чувствуя себя весьма странно! Может, потому, что образ Ратникова никак не вяжется с тем, что сейчас произошло. На нем ведь вполне обычная одежда. Джинсы там, поло, ветровка. И вообще он с этой своей холеной бородой больше похож на хипстера, чем на дьякона. А ему ручки целуют. М-да.

— Ну, чего стоишь? Передумала?

Мученически скривившись под его почему-то веселым взглядом, трясу головой. Дескать, нет. Что, я малохольная какая?

— Тогда проходи. Пока Марфа из свечной лавки отошла, ты в безопасности.

Глава 10

...Я захожу в храм, как на профилактический прием к стоматологу: вроде сама пришла, никто силком не тащил, как будто бы есть потребность, а все равно хочется в последний момент сбежать.

Правда, стоит переступить порог, как все меняется. Меня обнимает блаженная тишина. Фоновый гул, к которому я уже адаптировалась настолько, что перестала его замечать, исчезает вовсе. Я стою, прикрыв глаза, привыкая к этому состоянию.

— Нравится? — тихо спрашивает Матвей. В пространстве храма его голос звучит как-то совершенно особенно.

— Пока не знаю, — тоже шепчу. — Но сбежать уже не хочется.

Матвей едва заметно усмехается и проходит дальше. И сейчас он тоже совсем другой. Его движения становятся более плавными и расслабленными. Он быстро крестится и идет поближе к иконам у алтаря, туда, куда я сама пока не решаюсь приблизиться. Остаюсь чуть в стороне, продолжая наблюдать за Ратниковым. Наблюдать со всем вниманием, да, ведь я его никогда не видела в этой роли. Более того, я в ней его даже представляла слабо. Настолько чужеродной она мне казалась. А теперь смотрю и понимаю, как же я ошибалась!

Матвей делает поклон, касается лбом пола, выпрямляется и повторяет это дело еще два раза. И так органичен он в этом… То ли смирении. То ли покорности… Даже в этих джинсах и модной крутке органичен… Мне становится по-детски обидно, что он так долго скрывал от меня эту свою многослойность, что я совершенно не знала его таким!

Закусив щеку, подхожу к подсвечнику. Смотрю на тонкие восковые свечи, пытаясь вспомнить, что вообще делают в таких случаях. Кажется, надо поставить за здравие и за упокой.

Я беру пару свечей и начинаю ставить за всех по очереди.

За маму. Потому что она, несмотря на весь свой цинизм, слишком увязла в горе.

За бабулю. Этой вообще не помешает персональная бронь на долгую жизнь.

За Маришу. Господи, вот уж кто и правда нуждается в небесной поддержке.

Даже заношу руку, чтобы поставить свечу за Машку. Если честно, за нее мне сейчас молиться совсем не хочется. А скорее наоборот! Хочется, чтобы жизнь ей быстренько и доходчиво объяснила пару базовых истин. Но, наверное, именно поэтому и стоит за нее попросить, да?

Вздыхаю и все-таки зажигаю свечу.

А вот за Ярика я молиться не собираюсь из принципа. Пусть скажет спасибо, что я за упокой свечей не наставила, да… Другая на моем месте могла бы.

Последней зажигаю свечу, прося за себя. Рука немного дрожит, а на глазах выступают слезы. Но знаете, после почему-то действительно становится легче. Конечно, не настолько, чтобы я, выйдя отсюда, простила все человечество оптом, нет. Но все же меня не покидает ощущение, что там, где до этого копились обиды, злость и усталость от жизни, освободилось место для более приятных эмоций.

Крещусь, повторяя за Матюшей, как вдруг в храм возвращается Марфа. Шаркая по полу, она прокладывает путь к «моему» подсвечнику и начинает ловко выковыривать воск, и зачем-то переставлять свечи. Ткань ее одежды шуршит, скребок звякает… Окутавшая меня магия мгновенно испаряется. Взвивается к потолку, как дымок от затушенных ею огарков, и тает.

Перевожу беспомощный взгляд на Матвея, а он, почувствовав, что меня нужно спасать, оборачивает. В его отрешенных глазах искрятся смешинки. Он отвешивает последний поклон и решительно подходит ко мне.

— Ну, ты чего сдулась? Марфа тебя не обидит. У нее сегодня хорошее настроение.

Кошусь на Марфу, которая в этот момент так яростно ковыряет специальным ножичком оплавленный воск, будто лично мстит ему за все грехи человечества.

— Это хорошее?

— Для Марфы — почти благодать.

Я закусываю губу, чтобы не заржать посреди храма, и все же тихонько фыркаю. Спасибо, Марфа. Сервис, конечно, местами хромает, но в целом мой опыт посещения храма можно назвать даже позитивным.

Матвей кивает на дверь, и мы выходим на улицу. Я поправляю шарф на голове, почему-то не спеша его снять. Шагая рядом, спускаемся по ступеням. Матвей выглядит умиротворенным, но слегка настороженным. И почему-то мне опять становится интересно. Не про церковь даже. Про него. Как он вообще уверовал? Что должно было случиться с таким, как он, крутым мужиком, чтобы тот пришел к богу? Ведь, согласитесь, обычно они ходят совершенно другими тропами…

Искоса на него пялюсь. Спросить? Нет? А почему нет, собственно? Что в этом, в конце концов, такого?

— Что? — косится на меня Ратников.

— Да так… — мнусь, но, как обычно, недолго. — Можно вопрос?

— Попробуй.

— Ты… — я запинаюсь, сама не ожидая, что это вдруг станет настолько сложным. — Ты всегда был таким? — «О боги, Ива, ну каким — таким?! Что ты блеешь?» — злюсь на себя! — Ну, в смысле — ты из набожной семьи? Или это приобретённое?

Матвей не спешит отвечать. Идет, глядя себе под ноги. А на его скулах вздуваются желваки. По его реакции понимаю, что простого ответа на свой вопрос я не услышу. Не факт, что Матюша вообще ответит. Похоже, зря я спросила, да?

— Нет, — говорит он, наконец. — Не из набожной. В храм я пришел в сознательном возрасте.

— Как все нормальные люди, после тридцати? — пытаюсь отшутиться я. — Кризис, поиск смысла, вот это всё?

Он останавливается. И я понимаю, что сейчас, возможно, стоило бы заткнуться. Потому что он явно не настроен на шутливую пикировку.

— Я пришел в церковь после гибели сына.

Шок! Вот, что я испытываю. «Какого еще сына?» — про себя чуть не плачу я. Сколько я знаю Ратникова? Двенадцать лет! Знаю… и не знаю, выходит. Почему так? Потому что он