Клуб разбитых сердец - Юлия Резник

— Прости… — выдыхаю я. — Я… Я не знала. Ты никогда не говорил…

Он отмахивается от меня, делая вид, что его мои слова ничуть не задели, и идёт дальше. Я машинально устремляюсь за ним, но теперь уже не знаю, куда деть руки и о чем говорить. Все мои вопросы, шутки, подколы вдруг становятся до ужаса неуместными. А жалость ему не нужна — тут и к бабке ходить не надо.

— Как это случилось? — всё же интересуюсь я.

Матвей на меня не смотрит.

— Он утонул, — говорит так же ровно. — На отдыхе. В бассейне.

Я спотыкаюсь на ровном месте.

— В бассейне?..

— Это был… — он на секунду замолкает, подбирая слова. — Тот случай, когда вроде бы всё под контролем. Закрытая территория. Двери. Камеры. Родители. Куча нянек…

Он чуть усмехается, да только нет веселья в этой улыбке!

— И всё равно — как-то он умудрился открыть дверь бунгало. Мы до сих пор не понимаем как.

Я молчу. Потому что любые слова сейчас прозвучат фальшиво. «Соболезную»? — слишком формально. «Это ужасно»? — слишком очевидно. «Мне жаль»? — А что это меняет?

— В этом никто не виноват, — добавляет он, как будто заранее отвечая на мой невысказанный вопрос. — Просто так вышло.

В этой фразе столько усилия, что я вдруг понимаю: он повторял её себе много раз. И винил себя! Несмотря ни на что, винил…

Мы идём молча. Впервые за всё время, что я его знаю, мне рядом с Ратниковым не по себе. Потому что я вдруг вижу совсем не того Матвея, которого знала столько лет. Что-то меня цепляет в нем. Что-то такое, к чему у меня нет ни привычки, ни защиты, ни иммунитета.

— Поэтому вы… — начинаю я и сама понимаю, что лезу туда, куда, возможно, не стоит. — Вы так долго не хотели ещё детей?

Матвей странно на меня косится.

— Мы?

— Ну… Вы с женой.

Он открывает рот для ответа, но в этот момент у меня в кармане начинает звонить телефон. Я вздрагиваю. Спешно тот достаю, чтобы вырубить неуместно жизнерадостную мелодию. Но на экране высвечивается «Бабуля», и… Чёрт!

Я поднимаю взгляд на Матвея:

— Извини… — шепчу. — Это бабушка. Вдруг что.

Он благосклонно кивает. Отойдя на пару шагов, я принимаю вызов, всё ещё чувствуя на себе его взгляд и понимая, что разговор, который только что начался, мы так и не закончили.

— Ива! Ну, ты куда пропала? — бабулин голос в трубке звучит так, будто я не с работы ушла, а сбежала из колонии строгого режима.

Автоматически отвожу телефон от уха и морщусь.

— В смысле — куда? — бормочу, оглядываясь на Матвея. — Ушла, и все. Я должна отчитываться?

— Как это — ушла? — с нажимом уточняет бабушка. — А как же Мариночка?!

И тут я прозреваю, м-да. Мариночка… Вот же черт! Языком чесать я, конечно, горазда, но правда в том, что вряд ли я смогу выставить эту девицу на улицу.

— И наш клуб?! — продолжает бабуля, не давая мне и слова вставить. — Мы сегодня решили собраться на первое заседание! Ты забыла?

Закусываю губу. Перевожу взгляд на Матвея. Тот смотрит на меня, все прекрасно слыша, и, что самое обидное, улыбается. Или не обидно… Уж лучше так, чем как за минуту до этого.

— Немедленно возвращайся! — подытоживает бабуля. — Или лучше мы к тебе… Чего по два раза ходить?

Я поднимаю вопросительный взгляд на Ратникова.

— Похоже, наша прогулка накрылась.

Он тихо хмыкает.

— Значит, пойдем, тебя провожу.

Мы разворачиваемся и чуть прибавляем шаг. Неловко и мне, и Матвею. Я честно в первый раз в такой ситуации, и потому совершенно не понимаю, что делать. Ведь если спустя столько лет они с женой все же решили родить ребеночка, значит, они смогли пережить свое горе, так? Остается за них от души порадоваться и… отступить. В этой ситуации совершенно неправильно то, что мы с Матюшей столько времени проводим вместе! Особенно теперь, когда что-то внутри меня в отношении него сдвинулось... куда-то совсем не туда. Неплохо бы дать себе время, чтобы как-то это осмыслить. Наверняка же это какое-то временное помешательство. А может, виной всему гормоны. Или весна. Или перегруз нервной системы. Наложилось одно на другое — и вот тебе, Ива, пожалуйста…

Словом, нужно срочно это все прекращать. Держать чёткую дистанцию. Без этих «ой, случайно пересеклись», «ой, ну мы же просто поговорили». Нет. Минимум контакта. Жаль, их нельзя свести на нет вовсе и не вызвать его подозрения.

А еще поменьше на него пялиться. И не думать о нем... В идеале вообще никогда. Потому что стоит только начать, и всё, поехали: «а почему он так сказал», «а что он имел в виду», «а вот тогда в храме…». Нет. Стоп. Это не приведет ни к чему хорошему.

Просто держать у себя в голове, что у него семья. Беременная жена и жизнь, в которую я не вписываюсь ни при каких раскладах.

Он — не моя история. Не моя. И точка.

Я глубже вдыхаю звенящий весенний воздух в надежде остыть.

— Ты из-за моей истории притихла? — бросает Матвей. — Брось. Давно это было. Я уже переболел.

— Ты да, — невнятно бормочу я, намекая на то, что он, может, и переболел, а я только узнала диагноз. Да, понятно, что я и на один процент не переживаю эту историю так, как он в свое время. Но мне все равно как-то нужно это осмыслить. — И все-таки странно.

— Что именно?

— То, что ты пришел к богу. Я бы, напротив, озлобилась. Потому что если он такой всемогущий, то где же он был, когда это случилось?

— Он был рядом, Ива. И переживал случившееся вместе с нами.

Я открываю рот. И тут же захлопываю, потому что озвученная Матвеем мысль, если подумать, оказывается гораздо более глубокой, чем может показаться на первый взгляд.

— Как его звали?

— Андрей.

— Мне очень жаль.

Вразрез со всеми обещаниями, что успела себе надавать, пока мы шли, беру Матвея за руку и осторожно сжимаю пальцы. Он тут же перехватывает инициативу. Моя ладонь тонет в его.