Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

с ним силу волшебную теряет. И я, старый пень, всё лето вспоминаю слова договора, и не могу вспомнить. Понимаешь, птенец, к чему я тебя восемь лет зазывал, а последние три, так-то особенно?

Кодекс стоял очень прямо и смотрел на расплывающегося перед ним духа-хранителя.

– Понимаю, – сказал он. – Ты звал не в гости, Карро. Ты звал на службу.

* * *

Вечер первого дня на пасеке закончился, как положено, за богато накрытым длинным столом, при лампе, вокруг которой толклась мошкара, и с историями, от которых Забава попеременно то давилась чаем, то требовала подробностей.

– …а ещё было ему лет семь, – старый ворон разошёлся вовсю, и седые брови его ходили ходуном, – и вычитал он в книжках про по-ря-док. Что всякой вещи место, а всякому делу час. И устроил мне на пасеке учёт. Ульи пронумеровал. Это ладно, пусть дитя играет, думал я. А птенец мне инвентарь переписал. Я решил, что и это стерплю. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Но когда я узнал, что он пчёл считает…

– Пчёл?! – лицо Забавы засияло от улыбки.

– Поштучно. Сидел у летка с грифельной доской три дня. На четвёртый ко мне приходит, крыло на отлёте, вид загнанный, и докладывает: «Карро, в седьмом улье вчера было девять тысяч двести четырнадцать, а сегодня девять тысяч двести девять. Пять пчёл». И доску мне под нос суёт. «Утрачено, – говорит, – без оформления!»

– Их утратил залётный скворец, – попробовал объяснить Кодекс, но стало только смешнее. – И я считаю, что скворец должен был быть учтён.

– Он потом и до скворечника добрался! – Савелий Карлович хлопнул ладонью по столу и по-доброму рассмеялся. – Табличку рисовал с пчёлками и, потом повесил её. «Жилец: скворец обыкновенный, одна штука. Основание вселения: согласие собственника и сезонная аренда»! У меня она теперь на чердаке лежит, я потом покажу.

– Не надо, – испуганно закачал головой Кодекс.

– Надо-надо. – засмеялась Забава, – А правда, – спросила ведьмочка, отсмеявшись, – что первое слово он прочёл в пасечной книге?

– Правда. Только не слово, Забавушка, а запись целиком. Я его тогда уже полгода как подобрал. Молчал он у меня. Ну как молчал, каркал по-вороньи, а по-людски ни звука, хоть и мог уже, но не хотел. Вредный был малец. Сидит, бывало, на жёрдочке у стола и наблюдает за мной. Внимательный такой, глазки бусинки. И вот вечером я записываю: «Июня двадцатого дня роились. Хозяину – благодарение». А воронёнок мой вдруг с жёрдочки голоском хриплым, нечищеным: «Бла-го-да-ре-ние. А это кар-му?». Не «дай» и не «мама», а «благодарение это кому?». – Старый ворон прослезился. – Я тогда и понял, что растёт у меня уважаемый книжник, что учится ему надо. Ведь кто с благодарения чтение начинает, у того душа учётная, но правильная. Такой сперва спрашивает, кому мы должны, а после уж, кто должен нам.

Стало непривычно тихо, только мошкара стукалась о лампу. Кодекс разглядывал узор скатерти, рискуя прожечь на ткани дыру, Забава смотрела на него, а старый ворон глядел на обоих сразу, и по лицу его было видно, что этим взглядом он тоже ведёт какую-то свою, стариковскую запись в иной книге, чем просто учёт пасечника. «Июля такого-то дня. Птенец дома. Благодарение».

* * *

Участок номер тринадцать товарищества «Заречные зори» встретил Горынских в точности так, как описывал Огурцов. Заросшая тропа от калитки к старому домишке, бурьян-трава на месте огорода, развалюшка с провалившимся крыльцом и лесок за ним, тёмный, заваленный буреломом так, что дальше опушки взгляд не проходил. Даже солнце соваться в этакую чащу не рисковало.

– Хозяин дома, – сообщил Горан, оглядывая опушку. Муж не спрашивал, он утверждал. – И смотрит на нас минут пять. Вон из того орешника.

Орешник обиженно зашуршал.

– Мы из юридического агентства «Последний шанс», – представилась Анастасия в сторону деревьев, доставая визитку и кладя её на пень вместе с печеньем, так, как обычно выкладывают угощение на алтарь на капище. – Представляем вашего соседа, Павла Павловича Огурцова. У него к вам претензии по границе участка. А у меня к вам, хозяин, один вопрос, и совсем не про границу. Коли выйдете, я спрошу. Не выйдете, так мы уйдём, и останетесь вы с бетонными столбами и участковым, а они, поверьте, разговаривают куда хуже нас. И если первый раз беда миновала, не значит, что во второй, сюда не с экскаватором приедут.

Лесок подумал, посовещался с орешником. Пошумел вершинами, хотя ветра и не было. А потом бурелом на опушке разъехался, как театральный занавес, и наружу выступил леший.

Был он ростом выше Горынского, и в плечах шире, весь будто свалянный из мха, древесной коры и сумерек. С огромной лохматой бородой, в которой запутались две шишки и обиженного вида паучок. Глаза у лесного хозяина зелёные, опасные, как, болото, смотрели на чужаков, впрочем, не грозно, а настороженно и до странного виновато.

– Ну, – прогудел леший голосом, каким бы звучало дупло в дереве, умей оно говорить. – Чего спрашивать будешь, законница?

– Зачем? – не стала ходить вокруг до около Анастасия. – Лешему тесно не бывает, леший границ не путает. Вы двигаете межу к соседскому участку аккуратно, грядками, по шнурку. Вы не захватываете, хозяин. Вы… подсаживаетесь поближе. Зачем?

Леший переступил с ноги на ногу, под ним хрустнуло, и вдруг разом ссутулился, отчего стал похож не на грозного духа, а на очень большой заброшенный сарай, вставший вровень с домишкой на участке.

– Погляди, – леший повёл ветвистой лапищей себе за спину, указывая на лесок. – Нет, ты погляди, не отворачивайся. Видала такое? Бурелом не разобран. Тропы нет ни одной. Муравейник у меня и тот съехал. Сорок лет сюда ни один человек не заходил, законница. Сорок! Хозяева дом бросили, наследники в бумагах числятся, а в глаза я их не видал. Грибники мимо идут, к дальнему бору, там, вишь, «места известные». Дети мои… то есть не дети, а какие в лесу дети… Белки, ежи, птица певчая разбегаются, потому что лес без человечьего догляда дичает не в силу, а в тоску. – Он поднял на Анастасию болотные глаза, и в них плескалась она самая, тоска сорокалетней выдержки. – А через межу тут грядочки. Морковку по шнурку пустили. Компост духовитый. Человек с утра до ночи возится, ворчит, любит своё дело. Я