Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

сперва просто смотрел. Потом поросль двинул, думал, заметит, придёт ругаться. Хоть ругаться придёт! Хоть кто-нибудь! Пришёл бы, а я б ему и маслят, и орех к осени, и малину бы по его же шнурку пустил… А он мне столбы бетонные под самые корни. И участкового. – Леший шмыгнул носом, что при его комплекции прозвучало как обвал в овраге. – Разве ж я захватчик? Я, законница, сосед. Сосед, которого сорок лет никто к себе не зовёт, так за забором и держат. Будь я нечисть какая, невоспитанная. А я сосед.

Паучок в бороде лешего перестал притворяться шишкой и сочувственно замер.

Анастасия оглянулась на мужа. Горан стоял, скрестив руки, и глаза его отсвечивали жёлтым. Сначала Горынская подумала, что он витает где-то в мечтах между расстегаями и свиными шкварками, но Ныч слушал. А Ныч, как никто из троих содуш, разбирался в тоске существ, которых считают то грозными, то смешными и никогда, одинокими.

– Хозяин, – сказала Анастасия, – А ведь у вас с Пал Палычем спора нет. У вас недоразумение длиной в сорок лет и забор посередине. Спор мы вам, так и быть, оформим. Без спора он не поверит, что всё серьёзно. Но решать его будем не межеванием. – Горынская достала блокнот. – Скажите, а что у вас в лесу есть? Ну, кроме бурелома. Грибные места? Орешник? Родник, может?

Леший приосанился, шмыгнул носом. Где-то обрушился ещё один овраг.

– Родник – это само собой. Орех – три поляны. Малинник – одичал, но кровь хорошая, довоенная малина «Новость Кузьмина», только руки приложить. Грибов – хоть косой коси, я ж их сорок лет никому… – леший осёкся и закончил почти шёпотом: – Много всего, законница. Девать некуда. В том и беда.

– Прекрасно. – Анастасия писала. – Тогда с вас – список. Пал Палыча мы убедим прийти на переговоры. А с нас будет документ, который в товариществе «Заречные зори» ещё никто и никогда не видел. Гор, как тебе рабочее название: «Соглашение о добрососедстве с установлением сервитута прогулок»?

– Солидно, – одобрил Горан. – Особенно если печать поставить. Многие с печатью сговорчивее, я замечал.

* * *

На пасеке тем временем шло своё расследование. Забава отнеслась к этому обстоятельству со всей серьёзностью и завела отдельную тетрадь и надписала её «Дело о пасеке. Ведут З. Гордеевна и К. Савельевич».

Материалы дела заняли весь стол в горнице. Старый ворон выложил всё, что хранилось у него от прежних хранителей: связку берестяных грамот, книгу пасечных записей за двести лет, резную доску с полустёршейся вязью, «это с борти списано, ещё прадедом» и медный ковшик-ритуальный, который использовали, по его словам, «в обряде, а в каком – хоть убей, не помню».

Кодекс работал так, как умел только он, разложив всё веером, замерев над ним как над шахматной доской, и почти не мигая. Забава подавала, записывала и задавала вопросы. Порой «глупые вопросы», за которые Анастасия Горынская давно перестала её ругать, потому что каждый третий из них попадал в цель.

– А почему договор вообще ломается? Договоры же не устают.

– Устают, – не отрываясь, ответил Кодекс. – Любой договор жив, пока живы стороны и предмет. Благоярный мёд давался пасеке в обмен на… вот, грамота третья: «на догляд, доброе слово и обещание передачи по наследству». Уход за бортью Савелий Карлович превосходно блюдёт. Слово доброе – это обряд благодарения на Медовый Спас, тоже соблюдается, как я понимаю. А вот «обещание передачи по…», – Кодекс поднял голову. – Карро, а когда ты принимал пасеку, что ты обещал?

Старик, сидевший у печи, ответил не сразу, будто погружаясь в старые тягучие воспоминания давно минувших дней, и их приходилось вылавливать по одному из общего омута мыслей.

– Дел мой подвел меня к борти, – сказал старый ворон. – Мне тогда годков тридцать было. Я весь в амбициях, как в перьях. Приехал в тот раз на похороны отца, попрощался и назад в город рвался. В городе то у меня вся жизнь была. И дед тогда поставил меня перед хранителем пасеки и велел сказать: «Обещаю беречь и обещаю передать». Я и сказал, как велели. Думал, это обрядовые слова, которые ничего толком не значат. А выходит…вот оно как.

– Это и был договор, – тихо закончил мысль старого ворона Кодекс. – Бортей Мёдович не мёдом торгует, он в преемственность вкладывается. Ему не догляд нужен, ему нужна уверенность. Дух-хранитель без будущего – это… – молодой ворон поискал сравнение и нашёл своё, понятное, – это документ, у которого истекает срок действия и нет отметки о продлении. Он не умирает, Забава. Он сам себя списывает, потому что не видит, кому он дальше нужен.

За окном устало гудели пчёлы, будто прислушиваясь к разговорам в доме.

– Так продли! – Ведьмочка даже привстала и опёрлась на стол руками, нависнув над юношей. – Отметку эту о продлении! Ты же знаешь формулы.

– Знаю. – Кодекс аккуратно выровнял грамоты на столе, уголок к уголочку. – В том и сложность, что помню я их целиком. Формула передачи – это не «прочесть слова». Это преемник, стоящий перед хранителем, называющий себя и дающий обещание. Искреннее, Забава. Бортей Мёдович тысячу лет слушает людские и нелюдские обещания. Хранитель фальшь отличает от правды лучше любого суда Макоши. Обещать должен тот, кто и вправду собирается… – голос Кодекса споткнулся, – собирается быть здесь. Годами. Всегда. Пасека, Забава, – это не должность. Это дом.

– Ну да, – сказала Забава. – И что?

– Что – что?

– Ты помнишь формулы. Ты наследник этого места, Савелий Карлович тебя звал. И обещать должен ты. Что тебя останавливает?

– Меня останавливает, – медленно проговорил Кодекс, – что я восемь лет не мог доехать сюда даже в гости, Забава. На два выходных дня. А ты предлагаешь мне пообещать тысячелетнему духу «всегда». У меня архив, служба, должность, карьера, город. У меня… – он посмотрел на неё и не договорил, но недоговорённое повисло в воздухе яснее сказанных слов «у меня ты». – Обещание, в котором сомневаешься, для Бортея Мёдовича хуже отказа. Отказ он хотя бы честный. А я приеду, скажу ему «всегда», сам себе не веря до конца, и убью его быстрее, чем моё молчание или время. Я не хочу его убивать.

Савелий Карлович у печи не проронил ни слова. Только смотрел на бывшего