Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

Кодекс вылил воду из ковшика на корни трёхствольной липы.

Секунду не происходило ничего.

А потом пасека вдохнула. Иначе Забава описать это не могла ни тогда, ни после. Воздух шевельнулся, как грудь просыпающегося, гул над ульями сменил тон с усталого на глубокий, довольный, рабочий. И Бортей на глазах начал наливаться красками. Края его перестали расплываться, пыльцовая борода распушилась, крошечные глаза вспыхнули янтарём, и дух, ставший вдруг плотным и ужасно довольным, подлетел к Кодексу вплотную, обозрел его с головы до ног, и вдруг ткнулся лбом ему в лоб, коротко и крепко, как ставят печать.

– Принял! – ахнул Савелий Карлович, и голос старика дрогнул. – Принял, птенец! Тыщу лет так принимал – лбом! Я уж думал, не увижу больше.

* * *

Мёд пробовали за завтраком, все вместе, из свежей, утренней вырезки сот. Забава зачерпнула, зажмурилась заранее, и на этот раз не зря. На неё, тёплой волной, пахнуло вдруг маминой кухней из детства, с занавеской в горох, и голосом бабушки, считающей вслух петли, и её же сказками для двух младших сестёр, и ещё чем-то безымянным и совершенно счастливым, что Забава, оказывается, помнила все эти годы, только не знала, где лежит.

– Работает, – восторженно прошептала ведьмочка. – Кодекс. Работает!

Молодой ворон попробовал свою ложку и замер. И по тому, как медленно, невозможно медленно он положил ложку обратно на стол и как заблестели у него глаза, Забава поняла, ему тоже вернули что-то, что Кодекс считал потерянным.

– Ну, наследник, – Старый ворон разлил чай, и чёрные глаза его сияли. – С почином! Ключи от дома дам сразу, а от сарая, как крышу перестелешь. Крыша с тебя, у меня спина. Приезжать каждые выходные не требую, я тебе не хозяин… – Карро покосился на борть за окном и хмыкнул, – хозяин у тебя теперь другой. Но на Спас, чтоб как штык. – Палец старика обвиняюще упёрся в Забаву. – Особенно ты, деточка. При тебе у птенца моего буквы круглеют, а мне, старому, на это глядеть, так лучшее лекарство от всех спин разом.

* * *

Прощание вышло долгим, как всё основательное. Савелий Карлович вручил наследнику на плетённом гайтане кованный ключ от дома и произнёс наставительно:

– Носи на шее, в кармане ключи от домов не носят, из кармана дом выпасть может.

Забаве же от Карро достался свёрток с рубахой.

– Расшита ещё моей… не важно кем, тебе впору будет, на Спас наденешь, – И Старый ворон дополнил свёрток полным ведром первых яблок, которое ведьмочка приняла с таким выражением, будто ей вручили корону.

А у самой калитки случилось непредвиденное.

Бортей Мёдович всё утро среды следивший за сборами с вершины трёхствольной липы, вдруг снялся и подлетел. Он был очень плотный, чёткий, гудящий уверенным рабочим гулом и завис перед Забавой. Пошарил в собственной пыльцовой бороде и протянул ей на призрачной ладошке крохотный, с ноготь, кусочек тёмного воска, слепленный в подобие шестигранной печати.

– Это что? – прошептала Забава, боясь пошевелиться.

– Это, деточка, гостевая печать…хе-хе… – Савелий Карлович сдержал смешок, – Хозяин выдаёт её тем, кого числит своими. За всю жизнь такое видел… – старый ворон посчитал в уме, – теперь вот дважды. Прикладываешь к любой здешней калитке, и пасека тебя признаёт в любое время, хоть ночью, хоть через сто лет.

– А первый раз кому он выдал?

– Да так, – старик покосился на Кодекса, – Одному слётку с перебитым крылом, который печать свою потом восемь лет в городе в шкатулке держал и думал, что хозяин не заметит. Хозяин, Забавушка, замечает всё. Просто ждать умеет лучше нас всех.

Кодекс молча снял с шеи гайтан, на котором, оказывается, рядом с новым ключом уже висел и потемневший, отполированный годами прикосновений, точно такой же как у ведьмочки восковой шестигранник. Забава посмотрела на две печати рядом, потом на молодого ворона. И ничего не сказала, только зажала свою в кулаке так бережно, как не держала в жизни ничего, включая диплом об окончании ведьмовских курсов, который, впрочем, ей всё равно не выдали.

В город вернулись ближе к вечеру, и обратная дорога была не похожа на субботнюю, хотя машина была та же и просёлок тот же. Только в багажнике стояли туесок с сотами, банки «ярь-мёда» с надписью «Нычу. Не всё сразу!», ведро ранних яблок, свёрток с рубахой, а кабачков не было, кабачки были в вчера другой машине, у их начальства, но общий дух трофейного обоза совпадал.

– О чём думаешь? – спросила Забава.

– О формулировках, – честно ответил Кодекс. – Прикидываю, как объяснить Анастасии Олеговне, что её секретарь и Горынскому, что его посол, обзавёлся недвижимостью, духом-хранителем и обязательствами тысячелетнего образца. По всему выходит, что начинать надо со слов «у нас теперь всегда будет настоящий мёд», а остальное подавать постепенно.

– А про нас? Про нас как объявишь?

– Про нас, – Кодекс подумал, – объявлять не потребуется. Анастасия Олеговна, уже заметила, раньше нас обоих. Только она в меня не верила, а ты поверила.

* * *

Сова догнала их уже при въезде в город, казённая, палатная, с сургучной бляхой на лапе, летевшая так, как летают только с депешами высшей срочности. По прямой, сквозь сумерки, не разбирая красот. Она рухнула на капот служебного автомобиля, и Кодексу пришлось резко тормозить, затем сова сунула вышедшему из машины юноше лапу с футляром и уставилась требовательно, расписывайтесь, мол, молодой человек.

Кодекс не стал мучить сову ожиданием, быстро расписался как положено, вскрыл футляр и прочёл.

– Что? – Забава вытянула шею. – Что там?

– Служебное расследование по факту утраты листа родовой тайны рода Горынских завершено досрочно. Сообщают, что лист не утрачен, а изъят. Официально и под расписку, с оформлением через журнал выдачи. – Кодекс опустил депешу. – Сорок три года назад, Забава. И в журнале выдачи стоит подпись. Палата пишет, что это «подпись лица, состоящего в родстве с родом».

Забава выхватила приложенную копию. В сгущающихся сумерках на казённом бланке отчётливо виднелась строка выдачи и роспись.

И Кодекс, и Забава узнали её мгновенно. Этот почерк они уже видели на записке от матери Горана.

– Поехали, – Забава потянула юношу за руку. – Быстрее, пожалуйста, быстрее.

* * *

А в этот самый час в