Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

– Здравствуй, матушка. Нам надо поговорить о странице из родовой книги.

– Надо, – не изменившись в лице согласилась она. – Но сначала о деле. Потому как у дела – сроки, а у страницы – десять веков и сорок лет выдержки, три дня она ещё полежит. Юристы то в этом доме есть? Или все юристы в этом доме приходятся мне роднёй и потому откажутся?

– Юристы в этом доме, – Анастасия открыла дверь рабочего кабинета и жестом пригласила свекровь пройти, – сначала выслушивают, а потом решают. Прошу в кабинет, Воилада Драгомировна.

Свекровь смерила её долгим взглядом сверху вниз и сразу обратно. И казалось смотрит не на невестку, и даже не на человека вовсе, а на крепость. Где у неё ворота? Где стены? Брать ли приступом али измором? Или сразу колодцы потравить?

– В кабинет, – согласилась Воилада Драгомировна. И по интонации сказанного было решительно непонятно, найдена ли брешь в стене или крепостью мать Горана осталась довольна. – А этим, – она кивнула на окно, за которым уже собиралась поглазеть на ступу первая стайка уличных мальчишек, – скажите, чтоб пальцами не тыкали. Степанида этого не любит. Она вообще мало что любит, но пальцы – особенно.

Как выяснилось через четверть часа, предупреждение опоздало. Со двора донёсся деревянный скрип, детский визг и глубокий, гулкий, как из бочки, голос, изрёкший:

– Ткни ещё раз, милок. Ну ткни. Я три века живу, я погоню видала, я на шабаш летала, меня Соловей-разбойник свистом сбить пробовал. Думаешь, я тебя, конопатого, испугаюсь? Это ты меня бойся. Со мной даже хозяйка на «вы».

Тихий домовой с вопросом о наследстве, записанный в агентство на два часа дня, заглянул во двор, оценил обстановку и записался на следующую неделю.

* * *

В кабинете свекровь выложила на стол свиток с водяными знаками в виде рыбьей чешуи.

– Читай вслух, Анастасия. Я её наизусть выучила, хочу послушать, как она звучит чужим голосом. Может, твоим она глупее получится.

– «Торговый дом “Сомов и наследники”, – начала Анастасия, – в лице Карпа Сазановича Сомова, купца третьей гильдии, требует признать недействительной сделку, заключённую сорок три осени тому назад между Жерехом Жереховичем Сомовым, дедом истца, и Воиладой Драгомировной Горынской, как сделку кабальную, совершённую с злоупотреблением положением и без соразмерного возмещения. Предмет сделки: обет молчания бессрочный, принятый на себя Жерехом Жереховичем. Требование: расторжение сделки с освобождением памяти рода Сомовых от обета…» – Анастасия подняла глаза. – Воилада Драгомировна, прежде чем я дочитаю. Вы купили у водяного молчание?

– Купила, – спокойно ответила свекровь.

– Бессрочное.

– Другого не держали.

– Сорок три осени назад. – Анастасия положила свиток на стол. – В тот же год, когда вы изъяли страницу из родовой книги.

За дверью, в приёмной, что-то уронила Забава, и судя по громкости звука, вполне возможно, что и себя.

Воилада Драгомировна откинулась в кресле для посетителей, которое под ней не посмело даже скрипнуть, и несколько секунд рассматривала невестку. Вероятно, ей казалось, что крепость не только не хотела сдаваться, и не бралась в осаду, но и помыслила сопротивляться. Что для безмолвной каменной крепости было крайне возмутительно.

– Быстро, – признала она. – Сын писал, что ты хороший юрист. Сын ошибся, ты, у нас юрист опасный. Ну что ж, невестушка, давай по-честному, насколько я умею, а умею я не очень, предупреждаю сразу. Навык честности у меня без практики заржавел. Да, тот же год. Да, это связано. Нет, о чём молчит Жерех, а теперь и Карп, я тебе не скажу. Ни тебе, ни сыну, ни суду. Вот только если обет с рода Сомовых снимут, то, что помнит их родовая память, станет товаром. А покупатель, – свекровь усмехнулась одними уголками губ, – покупатель уже в лавке, невестушка. Стоит, любезничает, цену не спрашивает. Ему цена не важна. Ему важен товар.

– Господин К., – сказала Анастасия.

– Карпуша Сомов – дурень в третьем поколении, – сказала свекровь вместо ответа. – Дед его Жерех был водяной старой закалки. Слово держал, дно знал, лишнего не мутил. Внук проторговался на речном жемчуге, залез в долги, а долги нынче, сама знаешь, имеют свойство менять владельца и стекаться в одни руки. Карпуше шепнули, мол есть способ разом расплатиться, а всего-то отсудить у старой Горынской дедов обет. Сам бы он до такого не доплыл, у него ума, как у ерша, и тот заёмный. – Она подалась вперёд, и впервые за разговор на лице свекрови сквозь железное спокойствие проглянуло что-то живое и очень усталое. – Пойми меня правильно, Анастасия. Я могла бы решить это по-своему. По-старому. Карпуша утром проснулся бы с непреодолимым желанием отозвать иск, жить тихо и разводить пиявок. Умею, не разучилась. Но, во-первых, за Карпушей стоит тот, кто только и ждёт, чтобы я решила всё по-старому. А самоуправство старой ведьмы против честного купца не пропустят. Какой процесс, какой шум, какая тень на род… На твой род, между прочим, тоже. Ты Горынская, помни. А во-вторых… – Она помолчала немного, а затем продолжила шёпотом, – Во-вторых, я устала решать по-старому. По-старому я решаю уж много лет. Оглянулась тут на днях, а вокруг меня чисто, тихо и пусто, как на дне. Хочу попробовать, по-вашему. По закону. Говорят, помогает.

Анастасия смотрела на неё и молчала. Потом придвинула чистый бланк, с которого начиналось каждое дело в агентстве «Последний шанс».

– Я возьмусь, – сказала Горынская. – С тремя условиями. Первое. По делу вы говорите мне всю правду. Всю, Воилада Драгомировна. Что за пределами дела, конечно, ваше, но внутри дела лжи не будет, иначе я не смогу вас защитить. Второе. Никаких «по-старому» за моей спиной. Узнаю, что Карпуша разводит пиявок, и тут же выхожу из дела в тот же час. Третье… – Анастасия выдержала взгляд свекрови, не мигнув, – третье условие не моё. После суда, каким бы ни был исход, вы разговариваете с сыном. О странице. Не со мной, не с судом, а именно с сыном. Это не торг, это цена моей услуги вам.

Воилада Драгомировна не спешила отвечать. В приёмной было тихо, казалось, там даже не дышат. За окном ступа Степанида читала лекцию о правилах поведения