Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

Макошь повернулась к Анастасии.

– Суд обязан спросить у стороны ответчика, расписка может быть предъявлена?

– Расписка утрачена при пожаре двадцать два года назад, ваша светлость, о чём имеется справка пожарной управы, – честно ответила Анастасия. – Однако, прежде чем сторона истца начнёт торжествовать, я прошу суд о перерыве до конца дня. Расписка будет предъявлена.

– Она же сгорела! – вырвалось у господина Налимова.

– Утрачена, – поправила Анастасия. – Это, как выяснилось за последний год моей практики, поправимая формулировка. До конца дня ваша светлость. Если к закату расписки не будет, ответчица примет любое решение суда без возражений.

Макошь внимательно посмотрела на Горынскую. Веретено на судейском столе повернулось вокруг оси, само, никто его не касался.

– До заката, – сказала богиня. – Суд удаляется. И, госпожа Горынская… суд не знает, что вы задумали, но суд напоминает, что в этом зале предъявляют подлинники. Подделку эти весы почуют раньше, чем вы её внесёте.

– Именно на это я и рассчитываю, ваша светлость, – ответила богине Судьбы Анастасия.

* * *

Джинн явился на зов Горынской через час после того, как Забава отправила ему записку совиной почтой. Сизый столб вырос посреди приёмной агентства «Последний шанс», и из него вышел господин Сирач, огляделся с нескрываемым удовольствием и даже руки потёр.

– Госпожа Горынская! А я всё ждал. Признаться, делал ставки сам с собой. Год выдержите? Два? Вы продержались так мало, но, зная вас, подозреваю, что дело не в нетерпении воспользоваться моим желанием. – Селим потянул носом. – Расстегаями пахнет. И… – он повёл бровью в сторону рабочего кабинета, где ждала Воилада Драгомировна, –… и очень серьёзной магией старой школы. Ну-с. Формулируйте.

– Сначала спрошу. – Анастасия встала. – Господин Сирач, желание может восстановить утраченное? Не создать похожее. Не изготовить копию. А именно восстановить, ту самую вещь, которая существовала, но погибла?

– Смотря что за вещь. Живое – нет, и не просите. Это вмешиваться в законы мироздания, такое не любят. И платят за такое очень дорого. Волшебное – зависит от волшебства. А простую вещь, бумагу там, скажем, глину, дерево, – джинн повёл ладонью, – мир помнит всё, госпожа адвокат. Всякая вещь оставляет в мире вмятину по своей форме. Мастер моего разряда может… отлить по вмятине заново. Это будет не копия, а та самая вещь, вернувшаяся на своё место. Тонкая работа, дорогая работа, но мне по силам. – Селим прищурился. – Вы ведь уже знаете, чего хотите. Я это по голосу слышу.

– Слушайте желание, господин Сирач. Я хочу, чтобы расписка, выданная Жерехом Жереховичем Сомовым Воиладе Драгомировне Горынской сорок три осени тому назад в удостоверение полного расчёта по договору об обете молчания, та самая расписка, что сгорела в пожаре двадцать два года назад, была восстановлена в первоначальной целости и подлинности, со всеми подписями, оттисками и водяными знаками, и передана мне в руки до заката сегодняшнего дня. Формулировка окончательная. Буква и дух совпадают, я проверила трижды.

– Как долго я такого ждал, – медленно произнёс джинн, – я исполнял желания и ждал, когда кто-нибудь сформулирует так, чтобы мастеру осталось только работать. Не гадать, не выбирать, не подставлять своё… Просто – работать. – Селим низко поклонился, низко, но в этом жесте не было прежнего театрального флёра, только уважение. – Спасибо, госпожа Горынская. Вы только что исполнили моё желание. Учтите на будущее, что за такие формулировки мастера моего разряда дерутся. Отойдите, отойдите подальше будет дым.

Дыма было много. И этот дым пах старым пожаром, чужим и давно остывшим, а потом тиной и сыростью. А когда дым рассеялся, на столе лежал пожелтевший лист плотной бумаги, чуть волнистый по краю, с чешуйчатым водяным знаком, с крупной стариковской подписью и с бурым оттиском перстня-печатки в виде сома.

Из кабинета вышла Воилада Драгомировна. И протянула к листу руку, которая Анастасия видела это ясно и запомнила навсегда, дрожала.

– Его рука, – сказала свекровь тихо. – Сомова. Вот тут клякса, это он ставил подпись, а перо было дрянное, я ему ещё сказала, что мол купец, а перья как у писаря уездного… Он засмеялся. – Свекровь подняла глаза, и в них, сухих все эти дни, стояла вода. – Сорок три года назад в этой бумаге было всё моё будущее, юрист. Я держала её и думала, что вот, купила сыну вёрсты. А сегодня она возвращается из огня, чтобы купить их снова. Бывают же вещи с судьбой… – Воилада Драгомировна выпрямилась, и вода ушла, как уходит под лёд зимой. – Ну… Едем в суд, невестушка. Предъявим весам подлинник. Пусть нюхают.

* * *

Весы подлинник признали.

Это стоило видеть, когда господин Налимов бросился к листу с воплем «подделка!», но замер на полпути, потому что чаши старинных судейских весов, на которые Макошь положила расписку, качнулись и встали намертво. А так они вставали только на правде. Карп Сазанович Сомов сделался цветом в собственный сюртук. Господин в сером в задних рядах сложил газету, посмотрел на Анастасию долгим взглядом поверх голов, и Горынской, показалось, что она его знает и не знает, одновременно. Лицо у господина в сером было незапоминающимся до полной невозможности его описать. А затем он вышел из зала раньше оглашения какого-либо решения.

– Суд постановляет, – голос Макоши разнёсся в тишине. – Сделку признать действительной, расчёт полным. Обет молчания рода Сомовых нерушимым, о чём сделать отметку в цеховой книге. Иск отклонить, а судебные издержки возложить на истца. – Веретено на столе судьи крутнулось и замерло. – И от себя добавлю, Карп Сазанович, дед ваш слово держал так, что об него можно было ножи точить. Подите домой и подумайте, почему чужие люди помнят это лучше родного внука.

Ныч, сразу после того, как богиня Судьбы ушла, открыл корзинку, и по рядам поплыл запах свежо-испечённой победы. Публика ликовала. Забава от радости повисла на Кодексе,

Воилада Драгомировна сидела очень прямо, глядя перед собой, и только пальцы её, лежавшие на возвращённой расписке, прижимали лист к столу так, как прижимают руку близкого человека.

* * *

Вечером в агентстве «Последний шанс» был настоящий домашний пир. Ныч превзошёл себя, и было не понятно, когда он успел всё приготовить. Ступа Степанида получила во двор персональное блюдо со сладким пирогом и впервые на памяти присутствующих изрекла нечто одобрительное «Съедобно.