Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

Забава продемонстрировала Воиладе Драгомировне восковую гостевую печать с пасеки, а свекровь рассказала про Савелия Карловича нечто такое, отчего Кодекс порозовел до ушей и попробовал возражать, мол «это было много лет назад и не считается, о том и документов нет».

Был на пиру и гость, которого не звали, но которому очень обрадовались. Селим Сирач явился ближе к полуночи с бутылью шербета и церемонным поклоном. «Мастер обязан лично убедиться, что работа стоит в интерьере».

И два часа джинн о чём-то вполголоса беседовал с Воиладой Драгомировной в углу приёмной. О чём – осталось тайной, но под конец свекровь сказала Селиму: «Женился бы ты, дымный, вот что. Второй-то раз умнее выйдет, наука дорогая, да усвоенная». А джинн неожиданно смутился и сообщил, что «одна дама, занимающейся зимним садом, согласилась принимать его по четвергам, на пробу, без обязательств и строго при условии, что смородину он не тронет».

К десерту прилетела почта, и это были не судебные уведомления, а открытка из Лютого Дола, подписанная сразу круглым детским, размашистым мужским и аккуратным женским почерком.

«Дорогому агентству. Перекидываюсь сам, шарф отдали молоднякý играть, у огня рассказал всё, что обещал. Папа научился говорить “город”, а не “конура”. Мама научилась не звонить мне, так часто. Ярна говорит, я дверь, а не щель. Приезжайте на осенний костёр, у огня чинов нет. Тимофей Волков и его родители».

Трогательную открытку, как ценный диплом, прикрепили на стену, рядом с картиной про Калинов мост. Воилада Драгомировна прочла её дважды, хмыкнула и сказала непонятно: «Дверь, а не щель. Надо же. Умнеет мир помаленьку, не всё ж ему…» – но не договорила, а переспрашивать не решился никто.

А потом под утро, когда все стали уже расходиться по домам, в приёмной остались двое: Воилада Драгомировна и Горан, который весь вечер молчал больше обычного и теперь стоял у окна, глядя, как во дворе ворочается во сне ступа.

– Третье условие, матушка, – сказал он, не оборачиваясь. – Анастасия его выторговала, но спрашивать буду я. Ты обещала мне разговор.

– Обещала. Спрашивай.

– Страница. – Горан повернулся к матери. – Ты изъяла её за четыре года до моего рождения. Значит, ты знала, что я буду. Знала, что я буду такой. Триполярка – ведь не случайность и не «причудливая кровь», так? Ты знала её причину до того, как я родился. Знала и выдрала лист, чтобы не узнал никто. Включая меня. – Он сделал шаг от окна. – Я не спрашиваю тебя, что на той странице, матушка. Я понял за эти дни, что этот вопрос ты не отдашь и под пыткой. Я спрашиваю другое, и на это ты мне ответишь, потому что это уже не твоя тайна, а моя жизнь. Мы с Настей думаем о ребёнке. О твоём внуке. Скажи мне, то, что ты прячешь, оно грозит ему? Это передаётся? Или хуже, передастся то, из-за чего она у меня вообще есть? Я имею право знать, во что я зову собственного сына. Или дочь. Ответь, матушка. Хотя бы на это.

Воилада Драгомировна стояла посреди приёмной, и с ней происходило то, чего не видел никто и никогда, она не знала, куда деть глаза. Женщина, сорок лет державшая вёрсты, искала, о что ей опереться, и не находила.

– Внуку… – начала она и остановилась. – Триполярка не болезнь, сын. Она не «передастся», как не передаётся… Горан. Я отвечу тебе один раз, и ответ тебе не понравится, потому что он будет правдой. Я вырвала эту страницу, чтобы защитить тебя. Не от правды, она тебя не тронет, правда, если хочешь знать, единственное, что в этой истории на твоей стороне. Я вырвала её, чтобы защитить тебя от того, кто эту правду знает лучше меня. Кто ждёт, когда ты её узнаешь. Потому что в тот день, когда ты узнаешь, кто ты, узнает и он. Такие вещи, сын, чувствуются через любые вёрсты. И тогда он придёт. Не за мной. За мной он ходит больше сорока лет, я привычная, я обучена. Он придёт за тобой. А тебя я обучить не успела, я слишком старалась, чтобы обучать не понадобилось никогда.

В приёмной было слышно, как тикают часы и похрапывает во дворе ступа.

– Кто – он? – еле слышно спросил Горан.

– Вот на это, – Воилада Драгомировна подняла дорожную свою сумку, и спина её снова стала прямой, прямее прежнего, потому что по-другому она не умела уходить, – на это я тебе не отвечу, и не проси. Не потому, что не доверяю. Потому что имя – это ключ, сын. Назови его вслух со знанием, и дверь приоткроется с обеих сторон. Я сорок лет держу её закрытой. Дай мне додержать ещё немного, пока я не найду способ…открыть её так, чтобы первой в неё вошла я. А не он. Прощай. Расстегаи забираю все, наливку тоже, внукам… – она осеклась на этом слове, и что-то в её лице сломалось и тут же собралось заново, – внукам, если решитесь, бабка обещает не учить их летать раньше, чем ходить. Хотя не обещает, что удержится.

Свекровь вышла. Через минуту двор осветился синим светом, проворчала разбуженная Степанида, а потом, крякнула как утка, поднимаясь в небо. И через минуту стало темно и тихо.

Горан стоял посреди приёмной один. Потом, Анастасия, которая видела всё это из дверей кабинета, где и простояла весь разговор матери и сына, не дыша, вышла к мужу.

Горан медленно опустился на стул и сказал в пустоту, всеми тремя голосами вразнобой:

– Она боится. Моя мать. Сорок лет. Я всю жизнь думал, что она никого не боится, и злился. А она просто боялась молча, чтобы я не научился бояться следом.

Анастасия подошла и молча обняла его сзади, все три ритма под её ладонями сбились и медленно, один за другим, начали выравниваться.

– Мы найдём способ, – сказала она. – Слышишь? Она сорок лет искала одна. Теперь нас много. Расклад изменился, Гор. Впервые за сорок лет он изменился в нашу пользу.

Знать бы ей, что расклад в эту самую минуту менялся снова, и совсем в другую сторону.

* * *

Следующей ночью уже дома, Анастасия не спала, лежала, глядя в потолок, по которому уличный фонарь гонял медленные тени, и слушала, как рядом не спит муж. Не спали они одинаково. Дисциплинированно, не ворочаясь, из уважения к чужой