Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

– Настя, – сказал Горан в темноту. – После слов матери… по всей логике я должен был испугаться и отступить. Какой ребёнок, когда за родом ходит некто, вот уж сорок лет, терпеливый, как болото. А у меня внутри всё, наоборот. Мне впервые по-настоящему захотелось. Не «направление мысли». Не лошадка в витрине. Знаешь почему?

– Скажи.

– Потому что я ясно увидел, чем кончается другой путь. Матушка выбрала, никого не подпускать, чтобы некого было терять. Сорок лет глухой обороны. И что в итоге? Тот всё равно рядом, а её жизнь прошла в пустом доме, и письма она жжёт неотправленными. Оборона не спасла ни её, ни меня, она только вычла нас друг у друга. – Он повернулся, нашёл в темноте руку Анастасии. – Я не хочу вычитаться, Настя. Назло ему, если угодно. Самый дерзкий ответ терпеливому болоту – это жить, как будто у нас есть будущее. Потому что это и есть жизнь.

Анастасия сжала его пальцы.

– Ты помнишь наш уговор, сначала страница, сначала правда. Но, Гор… это уже очень близко к «да». Ближе, чем я думала, что смогу когда-то подойти. Спи. Завтра разбор полётов, и Кодекс наверняка приготовил нам что-то, от чего нам всем станет сильно хуже. Надо выспаться.

– Что приготовил? – сонно переспросил Горан.

– Не знаю. Но я его слишком хорошо изучила. Когда он сегодня вечером сказал: «отдыхайте, все выводы завтра», это значит, выводы такие, что к ним лучше подходить на свежую голову.

* * *

Разбор полётов состоялся следующим утром за поздним завтраком в агентстве, и начал его Кодекс.

– Я обязан озвучить одно наблюдение. Оно всем испортит настроение, предупреждаю. – Секретарь выложил на стол между сырниками и чашками кофе, исписанный схемами и таблицами лист бумаги. – Смотрите, что получается, если разложить события по порядку. То, о пари с джинном и о выигранном желании госпожи Горынской узнала вся Навь, слух не остановить, мы и не пытались. Спустя месяц разорившемуся Карпуше Сомову некто подсказывает иск, безупречно рассчитанный на единственную сгоревшую бумажку. Иск, при всей громкости, слабый, мы бы, вероятно, отбились и без расписки. Но, конечно, затянули бы процесс, подняли бы цеховые архивы, нашли бы след русалки, была бы она только жива… Месяцы работы, но отбились бы. Однако иск был построен так, что самым быстрым и надёжным решением… – ворон обвёл схему пальцем, – было желание. И мы его использовали. Вопрос, который я обязан задать вслух. Мы выиграли дело или у нас только что выманили из сейфа единственное оружие, о котором было известно, что оно у нас есть?

Сырник на вилке Забавы застыл на полпути ко рту.

– Выманили, – спокойно сказала Анастасия.

Все посмотрели на неё.

– Я поняла это в зале, когда человек с газетой ушёл до оглашения. – Она отпила кофе. – Ему не был интересен исход. Ему было важно убедиться, что желание потрачено. Ты прав, Кодекс. Либо мы сжигаем желание и остаёмся без козыря, либо бережём козырь, и тогда процесс тянется, тайна Воилады Драгомировны месяцами полощется по судам, и где-нибудь на третьем заседании обет Сомовых даёт трещину. Он предложил нам выбор между оружием и человеком. – Она поставила чашку. – Мы выбрали человека. И знаете что? Я жалею об одном, что у меня не было второго желания, чтобы сжечь и его тоже, если б понадобилось. Оружие, которое нельзя потратить на своих, не оружие, а обуза. Пусть забирает эту фигуру. Размен был правильный.

– Кар-ошо сказано, – негромко произнёс ворон. – Заношу в протокол. Но вынужден дополнить, противник, который предлагает нам такой выбор, не остановится. И он теперь знает про нас три вещи. Что мы умеем выигрывать. Что мы платим за своих не торгуясь. И что козырей у нас больше нет. Следующий ход будет…

– И ещё одно, – Забава сказала это тихо и не сразу, и все обернулись, потому что тихая Забава была явлением того же порядка, что говорящая ступа. – Я должна была раньше, но она просила не спрашивать, и я… В общем, вот. – Она положила на стол тетрадку с загнутым уголком. – Степанида мне рассказала. Про хозяйку. Что та каждую осень пишет письма и жжёт, сорок лет, одному и тому же…, а кому не сказала. А ещё сказала про самую длинную дорогу, сорок лет назад. Что туда они летели вдвоём. А обратно… – Забава сглотнула, – обратно уже втроём. И у неё в древесине запрет, про это молчать. Я всё записала, слово в слово. Простите, что не сразу. Я не знала, наше это дело или её тайна, а теперь, после всего, по-моему, уже всё – наше.

Горан взял тетрадку. Прочёл короткую страницу раз, другой.

«Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»

– Сорок лет назад, – проговорил он. – За год до моего рождения, а может и меньше. Матушка летела куда-то очень далеко, вдвоём со ступой. А вернулась… – он поднял глаза, и в них медленно, тяжело проворачивалось понимание, которому он не давал стать словами. – Кодекс. Твоя архивная точность. «Ищите у истока», она сказала «у истока». Не «в истоке», не «у истоков». У истока. Это не оборот речи. Это адрес.

– Я заметил, – тихо сказал ворон. – Я, Горан Драгомирович, заношу в память всё. Иногда я об этом, правда, жалею.

Колокольчик над дверью звякнул.

Никто не входил. Только дверь приоткрылась на ладонь, сама, без сквозняка, и в щель, как письмо в почтовый ящик, скользнул на пол приёмной небольшой свёрток: серая бумага, бечёвка, сургуч.

Горан вскочил с места, так резко, что его стул отлетел, и муж оказался входа первым и сразу же широко распахнул дверь. Если бы за ней кто-то был, он бы его непременно поймал. Но улица за порогом оказалась пуста. Только на другой стороне на фонаре сидел серый голубь и смотрел на встревоженного Горана с неголубиным вниманием, а когда птица и дракон встретились взглядом, голубь неторопливо, будто в насмешку, снялся и ушёл за крыши.

Свёрток вскрывали на столе при всех с помощью проверенных инструментов Кодекса. Внутри, на подушечке чёрного бархата, лежало приглашение. Старинный картон и типографский шрифт с завитками, какими не печатают уже лет двести. Всего три строчки, будто вдавленные не просто в картон, а в саму судьбу:

«Господин К. приглашает семью Горынских на личную встречу. О