Начать сначала - Ольга Баринова

ГЛАВА 15

Мать герцога, старая графиня Матильда фон Ауэр, получила сервиз в подарок через две недели.

Она была дамой строгой, богобоязненной и разборчивой. Увидев фарфор, она ахнула — первый раз за последние двадцать лет.

— Вольфганг! — позвала она сына. — Что это?

— Фарфор, матушка, — сказал герцог, разглядывая чашку. — От баронессы фон Торн. Сейчас он в большой моде в столице.

Матушка тут же велела сервировать чайный столик.

Герцог, оставшись один, с досадой посмотрел на тоненькую чашку. Чертова баронесса не шла у него из головы…

Надо будет съездить посмотреть, как там обстоять дела.

Нина наняла еще четверых гончаров — двух из соседней деревни, двух из города. Они умели месить глину, крутить круг и обжигать горшки. Фарфор — нет. Но Нина обещала научить.

— Главное — терпение, — сказала она. — И чистота. Никакой лишней грязи. Поэтому перед работой обязательно мыть руки.

Гигиена вообще была ее большой головной болью. Сама она принимала ванну каждый вечер, и Лизхен приучила. Но крестьяне смотрели на все это как на господские причуды, никак не связывая грязь, вшей, клопов и болезни. Вши были всегда, а болезни – это урок смирения для согрешивших – твердили мужики, и напрочь отказывались переносить колодцы подальше от выгребных ям.

В отчаянии она даже обратилась за помощью к матушке настоятельнице, и та, тонко улыбнувшись, на ближайшей проповеди рассказала притчу о маленьких злобных приспешниках Нечистого, живущих в питьевой воде, которых привлекает запах нечистот. Испуганные крестьяне бросились копать новый колодец на другом конце сада уже к вечеру.

К тому же, в Гранфельде был введен ритуал омовения водой из освященного родника перед тем, как сесть за стол, и Великие заступники даровали здоровье тем, кто мылся в купальнях при роднике хотя бы раз в неделю. Насекомые же были объявлены порождением Нечистого и подлежали моментальному изгнанию.

В общем, дела шли довольно неплохо. И никто не обратил внимание, когда появился он.

Новый мастер — керамист из столицы, рекомендованный самой купчихой. Средних лет, молчаливый, с руками, покрытыми шрамами от ожогов. Все время при нем находилась сумка с инструментами, и он никому не дает в нее заглядывать.

— Хороший мастер, — сказал Олаф. — Толковый.

— Толковые нам сейчас и нужны, — ответила Нина.

Но что-то ее тревожило.

— Лизхен, — сказала она как-то вечером, глядя в окно на мастерскую. — Присмотри за новым мастером. Не нравится он мне.

— Слушаюсь, госпожа.

Лизхен как не присматривалась, но ничего подозрительного не замечала. Мастер работал усердно, чашки у него получались ровные, глазурь ложилась гладко. Он даже похвалил Нину за «морозную вязь» — сказал, что никогда не видел ничего подобного.

— У вас настоящий талант, госпожа баронесса, — произнес он, глядя на нее своими спокойными, ничего не выражающими глазами.

— Спасибо, папенька приглашал для меня лучших учителей по изобразительному искусству, — ответила Нина.

Но внутри нее каждый раз что-то екало...

Это случилось вечером, когда она задержалась в мастерской дольше обычного — проверяла партию чашек перед последним обжигом. Мастер думал, что она ушла. Он сидел за дальним столом, повернувшись спиной к входу, и что-то писал.

Нина замерла перед дверью.

Он перерисовывал схему обжига. Ту самую, которую она выцарапала углем на стене. Ту, что никто не должен был видеть за пределами мастерской.

— Что вы делаете? — спросила она, выходя из тени.

Мастер вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Учусь, госпожа, — сказал он, пряча пергамент в сумку. — Запоминаю, чтобы не забыть.

— Покажите.

— Что?

— Пергамент. Покажите.

Мастер побледнел. Его рука скользнула к сумке — но не за пергаментом. За чем-то другим.

— Вы не доверяете мне, госпожа? — спросил он, и в голосе его появилась новая, пугающая нотка.

— Я никому не доверяю, — сказала Нина. — Покажите.

Он сделал шаг вперед. Она назад. Внезапно она почувствовала, как нагревается амулет, который она всегда носила под платьем.

— Лизхен! — крикнула Нина.

Никто не ответил.

— Лизхен! Олаф!

Мастер улыбнулся холодно и страшно.

— Они в деревне, госпожа. Поминки у старосты. Никого нет.

Он выхватил из сумки нож.

Нина побежала. Она выскочила из мастерской, пересекла двор, нырнула в кусты за конюшней. Ветки хлестали по лицу, под ногами хлюпала грязь. Сзади раздавались тяжелые шаги и хриплое, злое дыхание.

Стой, стерва! — крикнул мастер.

Нина не останавливалась.

Она знала, что если он ее догонит убьет.

Она свернула к болоту — там, где тропа, которую знают только местные. Но в темноте она сбилась. Ветка ударила по лицу, Нина упала, вскочила — и в этот момент он настиг ее.

— Ах ты, тварь, прохрипел мастер, хватая ее за волосы.

Нина закричала громко, отчаянно, как когда-то, в другой жизни, когда была маленькой и потерялась в лесу.

— Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

Никто не ответил.

Мастер ударил ее по лицу. Нина упала на колени, попыталась подняться, но он ударил снова — на этот раз по голове.

Мир покачнулся.

Красные луна задрожала на небе, как огромная капля крови, вспыхнула и погасла. Нина провалилась в темноту.

Мастер стоял над ней, тяжело дыша и смотрел на ее бледное лицо с кровью на виске.

Он сплюнул, потом повернулся и пошел в сторону болот. Там, за грядой кочек, его ждал напарник с лошадьми.

Через час он был уже далеко.

А Нина осталась лежать в кустах, на холодной земле, под светом красной луны.

ГЛАВА 16

Очнулась Нина от боли.

Голова гудела так, будто кто-то бил по ней молотом. В ушах звенело, во рту стоял привкус крови – железный и липкий. Открыть глаза не получалось — веки будто слиплись.

— Тихо-тихо, — сказал кто-то рядом. Голос был старческим и хриплым. – Лежи, не вставай.

Нина попыталась спросить, кто это, но язык не слушался.

— Лежи, тебе говорят, — повторил голос. — Я сейчас. Воды принесу.

Шаги удалились. Скрипнула дверь. Пахло дымом, травами и чем-то еще — кислым, резким, похожим на уксус.

Она снова провалилась в беспамятство.

В следующий раз она открыла глаза уже осмысленно.

Над ней был низкий, темный потолок — деревянные балки, паутина в углах, крюк для коптильни. Изба. Знакомая изба. Та самая, где они с Лизхен переночевали, когда вытащили девочку из трясины.

— Бабушка? — прошептала Нина.

— Она самая, — знахарка