Начать сначала - Ольга Баринова

так мечтает наложить свои жадные руки. И тогда Гранфельд отойдет ему как компенсация? Недееспособные же не имеют права ничем владеть и все отходит опекуну…

А если соглашусь — он получит то, что хочет, и уедет. Но я останусь с этим воспоминанием. И, возможно, с ребенком. С его ребенком. Но тогда ни о каком разводе уже точно не может быть и речи».

— Госпожа, — голос бабки вернул ее в реальность. — Вы думаете о том, как отказать. А вы подумайте о том, как сделать так, чтобы он сам не захотел.

Нина подняла голову.

— Что?

— Вы умная женщина, — бабка усмехнулась. — А придумываете глупости.

Нина посмотрела на нее долгим взглядом.

— Ты предлагаешь мне обмануть мужа?

— Я предлагаю вам выиграть время, — бабка встала, подошла к печи, помешала в горшке. — Время — единственное, что у вас есть. И единственное, чего вы можете добиться. Четырнадцать дней до охоты…

Она повернулась к Нине.

— А пока — спите. Завтра вы вернетесь в Гранфельд. И будете делать то, что умеете лучше всего — работать.

Нина хотела возразить, но слова застряли в горле.

Она посмотрела на свои руки. Эти руки построили целое производство. Вырвали ее из голода и унижений.

И эти руки не должны сжиматься в кулаки от бессилия перед мужчиной, который считает ее своей вещью.

— Я поеду, — сказала она тихо. – Вызволю Лизхен и поеду. И мало ему не покажется.

Бабка Верея ничего не ответила.

Старик в углу медленно кивнул, и в его глазах блеснуло что-то похожее на одобрение.

ГЛАВА 18

Утром Нина вернулась в Гранфельд.

Голова еще кружилась, но она заставила себя не хвататься за стены. Прошла через двор, кивнула крестьянам, которые смотрели на нее с облегчением и тревогой.

— Госпожа! — Фрида выбежала навстречу, всплеснула руками. — Госпожа, слава Заступникам, вы живы! Мы уж думали…

— Это все потом, — перебила Нина. — У нас было много заказов. Как дела на производстве? И, кстати, герцог прислал охрану?

— Прислал, госпожа. Пятеро. И главный спрашивал про вас.

— Позови его ко мне через час. И принеси учетные книги.

Нина вошла в свою комнату, прикрыла дверь и села на кровать.

Она закрыла глаза и потерла виски, стараясь унять головную боль.

У нее четырнадцать дней.

За это время она может сделать партию чашек. Может закончить сервиз для короля. Может поставить новые печи.

Но она не знает, как заставить мужчину — своего мужа — отказаться от нее.

И от этой мысли ее снова тошнило…

…Тем временем Элеонора фон Лансдорф пребывала в блаженном неведении относительно планов ее любовника в отношении собственной жены.

Письмо от сестры пришло с утренней почтой — тонкий пергамент, сложенный втрое, с сургучной печатью цвета запекшейся крови.

Элеонора сидела у зеркала в шелковом пеньюаре, и горничная расчесывала ее рыжие волосы — сто движений щеткой, как велела матушка, не меньше. Она взяла письмо, сломала печать и начала читать небрежно, вполглаза.

С каждой строчкой щетка в руке горничной замирала, потому что лицо госпожи менялось.

Элеонора побелела и велела горничной убираться. Она перечитала письмо еще раз.

«Дорогая сестра,

Ты просила разузнать про баронессу фон Торн. Я сделала все, что могла, и даже больше. То, что я узнала, заставило меня писать тебе немедленно, не дожидаясь оказии.

Эта женщина совсем не походит на ту, что ты описывала. Или ты совсем ее не знаешь.

Она хороша собой и умна. Я не шучу. Те, кто видел ее при дворе три года назад, не узнают ее сейчас. Исчезла та забитая, неловкая дурнушка. Вместо нее — статная, уверенная в себе дама с живыми глазами и милой улыбкой, которая ее очень красит.

Но это не главное.

Она разбогатела, сестра. Ее фарфор продается в столице на вес золота. Сама купчиха фон Штольц заказывает у нее сервизы, а богаче этого семейства, скорее всего, только сам король. Мать герцога получила от нее подарок и, говорят, пришла в полный восторг.

А еще она получила благословение церкви. Настоятельница Скорбящей Астории публично назвала ее «смиренной труженицей во славу Всеблагих». К ней со всех краев едут паломники — там будто бы открылся святой источник на ее земле.

И главное, сестра. Ты должна это понять.

Слухи о ее благочестии идут по всей округе. Ее называют «святой баронессой из Гранфельда». Говорят, она кормит крестьян, строит дороги и молится ночи напролет.

Как ты думаешь, что скажет ее супруг, когда узнает все это?

Барон Райнер будет дураком, если он от нее откажется.

Благочестивая, богатая, красивая — и его законная жена. Зачем ему развод? Зачем ему скандал? Епископат встанет на ее сторону. Герцог — уже на ее стороне, ты не поверишь, но он вложился тысячей золотых в ее проект, и лично курирует строительство новой дороги.

Будь осторожна, сестра. Тебя назовут падшей женщиной, назойливой любовницей, которая хочет разрушить благочестивый брак.

Подумай об этом.

Твоя заботливая сестра, Эсме фон Лансдорф

P.S. Я слышала, через две недели в замке герцога будет королевская охота. Барон Райнер приглашен. И его жена, говорят, тоже будет.

P.P.S. Будь осторожна. Эта женщина не так проста, как кажется».

Элеонора в гневе скомкала письмо, но тут же расправила его и перечитала еще трижды.

Потом медленно, словно принимая решение, подошла к окну и долго смотрела на столичную суету внизу — кареты, всадников, разносчиков с корзинами. Взгляд ее был пустым и холодным.

«Благочестивая. Богатая. Красивая. Святая баронесса. Мать герцога в восторге. Настоятельница ее хвалит. Крестьяне боготворят.»

Она усмехнулась.

— А про меня скажут — назойливая падшая женщина, идущая против законов людских и божеских, — повторила она вслух слова сестры.

Заметив на улице влюбленную пару, Элеонора вновь пришла в ярость.

Она в бешенстве смела флаконы с туалетного столика, и осколки разлетелись по всему будуару.

Потом подошла к своему секретеру, выдвинула потайной ящик – о котором никто, даже Райнер, не знал — и достала маленький флакон из темного стекла.

На дне флакона была мутная жидкость с желтоватым оттенком. Без запаха и вкуса.

«Безликая смерть», — называла это ее старая ключница, которая когда-то служила у графа, чья жена слишком долго не умирала.

Достаточно нескольких капель в вине или похлебке. Через сутки человек начинал кашлять. Через трое — задыхаться. Через неделю — умирал, и самые искусные лекари разводили