Прачка на краю реки - Меган Шейд

class="p">Проверить охранные чары вокруг реки, призванные удержать ее, если она каким-то чудом освободится от оков. Осмотреть ее цепь. Съездить в Дальбасайль за припасами. Мне нужно поговорить с жителями, чтобы узнать, что они знают о Прачке. Кто-то должен знать, почему ее нельзя убить, и я сделаю все возможное, чтобы выяснить это.

Она сама заявляет о своем неведении, и мой дар правды не нагрелся, а значит, либо она каким-то образом умеет лгать мне незаметно, либо действительно ничего не знает. Так или иначе, я докопаюсь до правды.

От этого зависят жизни моей семьи.

Мысль ложится камнем в желудок, и я воздвигаю железную стену вокруг разума. Я не могу позволить себе отвлекаться на угрозу Каллех. Не тогда, когда это отвлечение может стать именно тем, что приведет меня к провалу.

Я осматриваю берег в поисках всего, что может сойти за оружие, а также возможных путей отхода. Мой дар предупреждения не сигнализировал об опасности, но это мало что значит. То, что она не собирается нападать на меня сейчас, не значит, что не соберется позже. Мы находимся в глубине огромной долины, вокруг вздымаются скалистые холмы, и хотя въехать сюда верхом на лошади было не особенно трудно, карабкаться наверх пешком окажется непростой задачей, особенно без прочной обуви.

И это при условии, что она вообще смогла бы снять цепь с ноги.

Прачка напрягается, когда я приближаюсь, но я не смотрю ей в глаза, удерживая взгляд на ее руках, пока опускаюсь на корточки рядом с переплетенными овалами железа, вбитыми в плиту речного камня.

Она немного отодвигается, подтягивая колени к груди и судорожно втягивая воздух, словно боясь того, что я обнаружу. На камне видны сколы — похоже, со временем она пыталась отколоть сланцевую породу, но металл кажется слишком прочно зафиксированным, чтобы его можно было вытащить, а исходящее от него гудение говорит мне, что он укреплен магией.

Я пытаюсь приподнять камень, активируя свой дар силы, но даже когда он горит на моих ребрах, глыба едва сдвигается с места. Она весит не меньше тридцати пяти стоунов. Для этой хрупкой женщины поднять ее или сдвинуть с места совершенно невозможно.

— Это добавили после твоего побега? — спрашиваю я, гадая, сколько этой конструкции — век или всего шесть лет.

Ее щеки алеют, но она кивает.

Хорошо. Тем меньше шанс, что она сломается или подведет.

— Вытяни лодыжку, — приказываю я, и она наконец встречается со мной взглядом, а ее выражение лица становится твердым, как камень.

— Зачем? Чтобы убедиться, что мои оковы достаточно тугие? Уверяю тебя, это так. — Ее слова полны злости, но в голосе звучит усталость.

Мои руки сжимаются в кулаки так сильно, что пальцы сводит судорогой.

— Вытяни. Лодыжку. Живо.

Она вздрагивает, колеблется лишь мгновение, прежде чем передвинуть ногу так, чтобы я мог ее видеть. Отклик боли прокатывается по моей собственной лодыжке, когда я смотрю на окровавленную, изуродованную кожу под оковами.

Металл толщиной с мой большой палец, похоже, сварен драконьим пламенем. Здесь нет ни замка, чтобы его взломать, ни болтов, чтобы открутить. Дергая изо всех сил, я проверяю каждое звено цепи.

Прачка изучает меня во время работы, ее поза и выражение лица — олицетворение нейтрального равнодушия, но легкая дрожь губ выдает ее напускное спокойствие.

Я не позволяю этому задеть меня.

Пусть злится.

Пусть трепещет от страха, точно так же, как, я уверен, трепетала Марсайли на исходе своих дней.

Я гоню прочь образ ее лица, но оно все равно встает перед глазами. Ее точеный нос и светлые ресницы. Пряди, обрамлявшие ее хрупкое лицо. Что-то в моей груди надламывается, и я силой отгоняю этот образ, сосредоточившись на текущей задаче. Я дергаю сильнее, проверяя последние звенья, но металл выглядит безупречно.

Убедившись, что цепь надежна, я хватаю ее за руку.

— Вставай, — приказываю я, но она сопротивляется.

— Чего тебе еще от меня надо? — раздраженно бросает она.

Я сжимаю сильнее, и она морщится.

— Я не люблю повторяться. Тебе было бы полезно это усвоить. — Я рывком поднимаю ее на ноги, ее колени подкашиваются, но я удерживаю ее, пока она не обретает опору. — Руки в стороны, — рявкаю я, и на этот раз она подчиняется.

Начав с плеч, я обыскиваю ее на предмет оружия, не опуская руки ниже того места, где одежда прикрывает кожу. Мои ладони скользят вниз по ее рукам к манжетам длинных рукавов, а затем обратно к подмышкам.

Она судорожно вдыхает, когда мое касание опускается ниже, задевая бока ее груди, а затем снова, проходя под ней. Она отшатывается от меня, но я удерживаю ее на месте, игнорируя то, как напрягается ее тело под моими пальцами.

Когда я поднимаю глаза, в них блестят слезы.

Будь она кем-то другим, любой другой женщиной, я бы остановился. Но она — нет, и в конце концов я поступлю с ней куда хуже.

Я обыскиваю карманы ее заляпанного грязью фартука и отступаю назад.

— Доволен? — спрашивает она, и голос ее звучит сдавленно, словно она пытается сдержать слезы. Или по крайней мере притворяется — ведь хотя ее лоб изрезан морщинами, а губы дрожат, ни единой слезинки так и не упало.

Я игнорирую ее, отказываясь замечать показное страдание. Подлинное оно или напускное — мне плевать. Я пришел сюда не для того, чтобы испытывать жалость.

Ветер поднимается мелодичным порывом, окружающие реку деревья склоняются, словно отдавая дань уважения несомой им магии, и Прачка резко втягивает воздух, прижимая руку к груди. Она падает на колени, течение теребит ее платье, а руки опускаются в реку.

Требуется всего мгновение, чтобы сверху по течению что-то приплыло, и я прищуриваюсь, пытаясь разобрать, что именно. Это какая-то ткань — мягкий лен, окрашенный в глубокий сливовый цвет. Во рту пересыхает, когда вещь подплывает прямо к пальцам Прачки, и она принимается ее тереть.

Мне не следует смотреть, но я не могу оторвать глаз.

Это ужасно — наблюдать за этим. И все же в этом есть нечто священное. Прекрасное и трагичное в равной мере. Я отступаю назад, чувствуя, как внезапная потребность дать ей личное пространство становится почти непреодолимой. Не потому, что мне ее жаль, а потому, что стоять так близко к смерти кажется неправильным.

У реки Басил есть причина скрываться от посторонних глаз. Глядя на Прачку сейчас, я не думаю, что смертным суждено лицезреть это очищение душ. Особенно когда это ощущается как приглашение смерти обратить на меня свой взор.

Прачка затягивает песню — пронзительную, тихую трель,