Прачка на краю реки - Меган Шейд

Иди же за речкой. Не бойся, постой.

Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.

От неё не уйти ни богине, ни деве.

Иди за рекой, страх гони свой и гнев.

Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.

Омою тебя среди каменистых вод.

И примет она тебя в руки свои.

Душу река унесёт в мир иной.

Иди же, мой ангел, дорогой речной.

Она мурлычет мотив, продолжая тереть платье о камни, и, глядя на нее, я чувствую, что не могу вздохнуть. Печаль в песне настолько сильна, что кажется, будто от нее в моем собственном сердце открылась рана.

Моя кровь закипает от гнева, и мне хочется подойти к ней. Вырвать камень из ее рук и заставить ее замолчать. Потому что эта злая женщина не имеет права прикасаться к этим душам.

Да, быть прикованной сюда навечно — это наказание.

Но это и дар — быть той, кто очищает их, дар, которого человек с оскверненным сердцем вовсе не заслуживает.

Она заканчивает тереть, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда одеяние ускользает из ее пальцев.

Спи же, ты готов. Твой час умирать.

Река отыщет путь. Усталый взгляд не смей скрывать.

Не бойся. Не медли. Не плачь, не скорби.

Спи же, ты готов. Навстречу смерти иди.

Последние звуки песни замирают в долине, оставляя после себя тяжелую тишину. И тут она улыбается. Всего на долю секунды, но улыбается — так же отчетливо, как пятна крови на ее руках.

Прежде чем я успеваю моргнуть, улыбка исчезает, и маска скорби вновь надежно запечатлевается на лице Прачки.

Но если она думает, что я этого не заметил, она глубоко заблуждается.

8 БЕА

Я смотрю на сливовое платье, уплывающее вдаль. У мамы было очень похожее. Стоило мне коснуться его, как воспоминание о том, как она разрешила мне примерить обновку в детстве, сжало сердце. О, если бы те дни могли длиться вечно!

Но даже воспоминания не могут надолго отвлечь меня от стоящего за спиной стража.

Я чувствую его с каждым вздохом.

Платье скрывается за поворотом, и я закрываю глаза, пережидая боль в груди. На это уходит всего несколько секунд, но их хватает, чтобы заземлиться.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я резко поворачиваюсь к нему лицом. Расправив плечи, я собираюсь с духом, чтобы потребовать его ухода. Пусть это тюрьма, но она моя. Моя река. Моя лощина.

— Ты…

— Встань, — отрезает он, прерывая меня.

Ярость закипает в крови. Как он смеет заявляться сюда и командовать мной, как ребенком? Я остаюсь на месте, бросая ему вызов, и глаза Бреннена вспыхивают гневом.

Он надвигается, грубо хватая меня за руку и заставляя подняться. Его грудь прижимается к моей, когда он наклоняется, чтобы прошипеть мне на ухо:

— Не думаю, что ты понимаешь. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь подчиняться, или я заставлю тебя.

Я не отступаю перед его яростью, лишь выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди.

— Я никому не принадлежу. Уже очень давно. И то, что Судьбы прислали тебя сюда, этого не изменит.

Бреннен кипит от злости, его челюсть сжата, а глаза мечут молнии. Я пользуюсь его рассеянностью и проскальзываю рукой в карман его килта. Он пуст.

— Будь ты проклята! — ругается он, отталкивая меня назад. Боль пронзает лодыжку, но я не показываю виду. — Что, по-твоему, ты делаешь?

— Ты обыскал меня на предмет скрытого оружия. Справедливо, если мне позволено ответить тем же, — говорю я, хотя в его кармане надеялась найти вовсе не оружие.

Вся его осанка каменеет от подозрения, глаза сужаются, а подбородок опускается. Он шагает вперед, хватая меня снова, на этот раз еще грубее.

— Не испытывай меня, девчонка, — его пальцы болезненно сжимаются на моей руке. — Держи свои кровавые ручонки на виду и иди. Насколько позволит эта цепь.

Он толкает меня вперед, но я упираюсь ногами в землю.

— Ты, кажется, принимаешь меня за ту, что станет подчиняться приказам грубых мужчин, — заявляю я, вкладывая в голос браваду. Пусть его прислала Иссекающая, у меня нет ни малейшего желания облегчать ему жизнь. Моя обязанность — стирать одежду, приплывающую по реке, и ничего больше.

Мускул дергается на его челюсти, ноздри раздуваются, а выражение лица становится смертоносным.

— Ты будешь делать то, что я говорю! — ревет он, и мне стоит огромных трудов не вздрогнуть. — Так или иначе, я выясню, докуда ты можешь дойти, так что либо иди сама, либо я приволоку тебя к твоей границе за эту самую цепь на твоей лодыжке.

Я выдерживаю его взгляд.

— Ты не посмеешь.

Тьма проносится в его зеленоватых глазах, а пальцы сгибаются, словно он воображает, как обхватывает ими мое горло.

— Не недооценивай то, на что я способен, когда дело касается тебя. А теперь иди.

Мои брови взлетают вверх.

— С чего бы тебе переживать, докуда я могу дотянуться?

Он пригвождает меня взглядом.

— Потому что я не считаю тебя дурой, какой ты притворяешься, и сам я далеко не дурак. Если ты можешь дотянуться до моей палатки, значит, сможешь дотянуться и до того оружия, которое только что пыталась спереть, как бывалая воровка.

Я отмахиваюсь от обвинений. Мне вовсе не нужен его меч.

— Меня не интересует твое оружие. — Я снова кошусь на лежащие на земле сумки. Он уже явно решил убрать свои припасы подальше от меня, но если среди них действительно есть что-то для моего заклинания, мне придется искать другие способы до этого добраться.

— Даже если бы и так, — продолжаю я, — я не могу пройти за упавший ствол. Размещай свои вещи там, — говорю я, изображая полное равнодушие и указывая на поваленное дерево в двух шагах отсюда.

Он усмехается.

— Думаешь, я поверю тебе на слово?

— Зачем мне лгать? — спрашиваю я, мысленно проклиная Судьбы за то, что они прислали сюда этого невыносимого, упрямого мужчину.

— Зачем убивать? — почти рычит он. — И теперь я не намерен верить на слово. Если ты действительно не можешь переступить через ствол, тебе не составит труда доказать это.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю произнести ни слова, как дань на его шее вспыхивает, слабо замерцав. Ужас окатывает меня с такой силой, будто желудок провалился к самым пяткам. Мои руки начинают дрожать, когда он хватает меня за плечо и резко разворачивает, приставляя острие меча прямо к позвоночнику.

Он толкает меня вперед, и хотя клинок не режет платье или кожу, давление железа