Вне себя - Елена Букреева

Но почему-то все равно надеюсь.

К тому же, первая часть этой операции «Столовка» была исполнена успешно. Я отпросилась уйти с первой пары на десять минут пораньше и, предупредив буфетчицу (пришлось показывать пончики, чтобы доказать, что там нет бомбы), поставила коробку с запиской на тот стол, за которым обычно сидит Никита. А чтобы избежать недоразумений, на записке я крупными буквами написала, кому именно предназначается коробка с этими дурацкими пончиками. В какой-то момент я почувствовала себя чокнутой тайной поклонницей, выслеживающей суперзвезду, но Влад заверил меня, что это сработает, а у него просто не было смысла подшучивать надо мной. Он, в конце концов, не в той ситуации.

Оставалось только дождаться Никиту.

— Полин? А ты чего тут? — кто-то касается моего плеча, и я резко дёргаюсь, оборачиваясь. Это Катя. — И куда это ты отпрашивалась с пары?

К ней подходит и Боря, останавливаясь напротив меня. На паре и до неё мы не успели поговорить, но я не могла не заметить, что пришёл он сегодня чернее тучи. Что же ему сказали вчера полицейские? Смерив лучшего друга встревоженным взглядом, я мысленно завигаю этот вопрос на задний план. Я ещё успею выяснить это. Сейчас не самый подходящий момент.

— Да все хорошо, на работе просто проблемы, — отмахиваюсь я и устремляю взгляд в коридор. О, Господи. Никита идёт. — Давайте, займите нам стол, я сейчас дождусь звонка и приду.

Друзья обмениваются взглядами, и в этот момент мимо нас проходит Никита — он смотрит в экран телефона и кажется, никого вокруг не замечает. Черт. Если он откроет коробку в тот момент, когда я буду в столовой, моё сердце этого не выдержит. Я просто сгорю со стыда. Лучше понаблюдаю за ним издалека. Создам вокруг себя ареол загадочности. Словно я оставила ему эту коробку и исчезла.

— Давайте, давайте, идите уже, — подгоняю я друзей и беру телефон в руку для убедительности.

Катя хмурится, а Боря пожимает плечами, и вместе они идут к ближайшему свободному столу. К счастью, сейчас большинство студентов на сессии или на практике, так что столовка почти пустая. Чем меньше свидетелей моего позора, тем лучше.

Наконец, моё внимание возвращается к Никите. Он проходит мимо своего стола, не заметив коробку, и идёт к прилавкам с едой. Я приникаю к двери, чувствуя, как алые пятна стыда расползаются по щекам и шее. Никогда никого не выслеживала, если не учитывать, конечно, тот злосчастный день, когда я поджидала Влада возле его дома. Все мы знаем, чем это закончилось.

И вряд ли закончится хорошо сейчас.

— Что написала в записке?

Когда я слышу знакомый голос, то неосознанно подпрыгиваю и резко оборачиваюсь. Влад усмехается, покачав головой, а у меня сердце бьётся в конвульсиях и готовится вот-вот издать свой последний стук.

— Всё никак не привыкнешь? — с иронией спрашивает он.

Мимо нас в столовую не спеша идут студенты. Я стараюсь не терять самообладание и не смотреть в одну точку, а затем меня осеняет. Телефон. Я ведь сказала Боре и Кате, что буду говорить по телефону. Идеальное попадание в легенду.

Достав мобильник из кармана, я прикладываю его к уху и с лживой невозмутимостью отвечаю:

— Если это не сработает, я тебя убью.

На щеках у Влада появляются ямочки.

— Что ж, становись в очередь.

— О чем это ты? — я мгновенно напрягаюсь. — Об аварии?

— О, смотри-ка, — Влад кивает куда-то за моё плечо. — Наш Никитос идёт к столу.

Я мгновенно забываю и об аварии, и о самом Владе, и резко оборачиваюсь, надеясь на надёжность моего укрытия в тени двери. Никита останавливается возле стола и, поставив на него поднос, садится за стол. Когда он берет мою коробку в руки, клянусь, сердце у меня готово выскочить из груди и начать биться в той самой коробке. Сперва он разглядывает записку, затем берет коробку и ставит её на стул.

— Кажется, хочет просмотреть её один, — бормочет за моей спиной Влад.

Я не слушаю, все продолжая прижимать телефон к уху и наблюдать за тем, как морщинка между светлыми бровями Никиты разглаживается и он улыбается, возвращая свой взгляд к подносу с завтраком. В коробку он так и не заглянул. Хорошо это или плохо? Ничего не понимаю. Я оставила две записки. На одной — той, что я прикрепила снаружи, было лишь его имя. А на второй записке, оставленной внутри — моё извинение. Прочитает ли он вообще его? А может, просто выкинет?

Разочарование начинает душить. Я поворачиваюсь к Владу, недоуменно качая головой.

— И что теперь?

Влад несколько секунд молчит. Я вижу, какими взглядами меня одаривают проходящие мимо студенты, и мне тановится не по себе. Хотя не по себе, скорее всего, им. В конце концов, это не они пялятся в одну точку, делая вид, что разговаривают по телефону.

— Возвращайся в столовку. Вряд ли Никита будет открывать коробку при всех, так что публичного позора ты избежишь, — наконец, отвечает Влад.

Сердце у меня пропускает удар.

— Что? Какого еще публичного позора!? Ты же сказал, что это шикарный план по его завоеванию!

Кажется, с громкостью голоса я переборщила. Однокурсники начинают оглядываться, одаривая меня удивленными взглядами. Я вздыхаю, собираясь с мыслями, а Влад в знак капитуляции вскидывает ладони.

— Ну, во-первых, Наполеон в кардигане, не завоеванию, а обольщению. А во-вторых, не парься. Я же пошутил. Никакого позора, ему будет приятно. Давай, возвращайся, будет странно, если он увидит, как ты трешься у двери и наблюдаешь за ним.

Что ж, доверие к Владу у меня, конечно, пошатнулось, но выбора нет. Я уже собираюсь вернуться, когда он опять подзывает меня:

— И, Полин, — я вижу тревогу в его взгляде, и она тотчас передаётся и мне.

— Да?

— Поговори сегодня с Борей. Пожалуйста.

Что-то сжимается у меня в груди, и, сглотнув, я киваю.

— Конечно.

Он кивает в ответ, и тогда я понимаю, что его взгляд все это время был направлен не на меня. Он смотрел куда-то за мое плечо, и, обернувшись, я замечаю за одним из столов (тех самых, во главе которого обычно восседал Влад) компанию его друзей. Пепельная блондинка громко смеется, запрокинув голову, а какой-то татуированный парень рядом выводит пальцем круги на ее голом плече. Мне не нужно смотреть на Влада, чтобы понять, с какой горечью сказаны его следующие слова:

— Со мной она не смеялась так,