Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Каждый день. Каждую ночь.

Приносил ей цветы из королевского сада, золотые украшения, книги на языке фейри.

Они гуляли по лесу, разговаривали часами, смеялись, спорили.

Она учила его ведьмовской магии – как разговаривать с растениями, как слышать землю, как призывать дождь.

Он учил её магии фейри – как танцевать с ветром, как зажигать огонь одной мыслью, как читать звёзды.

Они влюблялись.

Медленно, неизбежно, отчаянно.

Я видела, как они целовались под древним дубом – страстно, голодно, словно мир мог закончиться в любую секунду.

Я видела, как Рован держал её лицо в ладонях и шептал слова, что заставили моё сердце сжаться:

– Я люблю тебя. Ты – моя. Моя половина души. Моя судьба. И я не отпущу тебя никогда.

Иселия плакала, целовала его, шептала в ответ:

– Я твоя. Навсегда. Что бы ни случилось.

Они поклялись друг другу – клятвой крови, что связывала их навечно.

Рован разрезал ладонь кинжалом, Иселия сделала то же самое, и они сплели пальцы, смешивая кровь, магию, души.

Золотой свет вспыхнул вокруг них, и я почувствовала, как что-то изменилось в мире – как судьбы сплелись, как связь стала нерушимой.

А потом… Иселия прижала руку к животу и прошептала со слезами и улыбкой:

– Рован… я беременна.

Он замер, глаза расширились, а потом на его лице расцвела улыбка, ослепительная и счастливая, полная такой любви, что воздух вокруг него словно засветился.

Он упал на колени перед ней, прижался лбом к её животу, обнял за бёдра, и голос дрогнул:

– Ребёнок… наш ребёнок…

– Да, – она гладила его волосы, плакала. – Наш.

– Я женюсь на тебе, – он поднял голову, и глаза горели решимостью. – Скажу отцу. Ты будешь моей женой. А наш ребёнок будет законным наследником Осеннего Двора.

Она улыбалась сквозь слёзы, целовала его, шептала:

– Да. Да. Тысячу раз да.

И видение изменилось.

***

Тронный зал. Осенний Двор.

Величественный, огромный, залитый золотым светом. Колонны из живых деревьев. Резные стены. Трон из древнего дуба в центре.

На троне сидел старик.

Высокий, худой, с лицом, изборождённым морщинами и шрамами. Волосы седые, почти белые, собранные в косу. Глаза янтарные, но холодные, жёсткие, полные власти и жестокости. Корона из золотых ветвей на голове. Мантия из золотой парчи.

Старый Король Осени.

Дед, которого я не знала.

Рядом с троном стояла женщина.

И я перестала дышать.

Она была невероятно красива.

Высокая, стройная, с фигурой, что не выдавала возраста. Кожа бледная, гладкая, почти без морщин, но с лёгкой, едва заметной серостью – как у того, кто болен, кто устал, кто израсходовал слишком много магии за слишком долгую жизнь. Волосы золотые, собранные в сложную причёску, украшенную осенними листьями. Глаза зелёные, как у меня, но холодные, острые и мудрые.

Королева-мать.

Бабушка, которую я не знала.

Перед троном стоял Рован.

Лицо бледное, челюсть сжата, кулаки стиснуты, но спина прямая, а взгляд твёрдый.

– Отец, – голос звучал напряжённо, но решительно. – Я люблю её. Она носит моего ребёнка. Я женюсь на ней.

Тишина.

Старый король смотрел на сына долго, и на лице не было ничего – ни гнева, ни удивления, ни эмоций.

Потом он засмеялся.

Холодно и жестоко.

– Ты женишься на смертной? – слово прозвучало как оскорбление, как плевок. – На ведьме? Ты хочешь привести эту грязь в мой дом? Сделать её королевой Осени? Признать её ублюдка наследником?

Рован шагнул вперёд, и магия вокруг него вспыхнула едва сдерживаемой ярость.

– Она не грязь! Она самая прекрасная, самая сильная, самая достойная женщина, что я встречал! И наш ребёнок…

– Полукровка, – оборвал его король, и голос стал ледяным. – Не фейри. Не смертный. Мерзость. Оскорбление нашей крови.

– Это твой внук! – закричал Рован, и голос сорвался.

– У меня нет внуков от смертных, – король встал с трона – И никогда не будет.

Королева-мать шагнула вперёд, положила руку на плечо мужа, и голос был тихим, умоляющим:

– Милорд, прошу. Он наш сын. Это его выбор. Его любовь. Его ребёнок. Может быть…

– Молчи, – король отстранил её руку, и в глазах была сталь. – Это моё решение. И оно окончательно.

Он повернулся к Рована, и слова прозвучали как приговор:

– Я даю тебе выбор. Откажись от ведьмы. Убей ублюдка в её утробе. Вернись ко двору. И я прощу этот позор.

Тишина.

Рован смотрел на отца, и на лице была боль, ярость, отчаяние.

– Нет, – голос дрогнул, но не сломался. – Ни за что.

– Тогда, – король улыбнулся – холодно и жестоко, – они умрут. Она… Ребёнок… Все, кто посмеет связаться с этой мерзостью.

Рован побледнел, шагнул назад, словно в него ударили:

– Ты не посмеешь…

– Я посмею, – король кивнул стражникам у стены. – Схватите его. Заприте в темнице. Пусть подумает о своём выборе. А пока… займитесь ведьмой.

Рован закричал – отчаянно, яростно – пытался вырваться, но стражники схватили его, скрутили, потащили из зала.

Королева-мать смотрела вслед, и по её щекам текли слёзы, но она ничего не сказала.

Видение потемнело и картинки замелькали стремительнее.

***

Большие светлые покои. Солнце пробивалось сквозь высокие окна, отражалось в золотой резьбе на стенах. Пахло травами, магией, кровью.

Иселия лежала на кровати – живот огромный, девять месяцев. Лицо бледное, мокрое от пота и слёз. Она плакала, прижимая руки к животу, будто пыталась защитить того, кто был внутри.

– Пожалуйста, – шептала она сквозь слёзы. – Пожалуйста, не дайте ему забрать их. Не дайте ему…

Дверь распахнулась и вошла королева-мать. Бледная, решительная, с холодной яростью в глазах. За ней спешила служанка, золотая целительная магия уже светилась в её руках.

– Время пришло, – сказала королева-мать, и голос был жёстким, как сталь. – Готовься.

Схватка накрыла Иселию волной боли – жестокой, безжалостной. Она выгнулась на кровати, закричала так, что эхо отразилось от стен.

Магия вспыхнула вокруг неё – серебристая, дикая, ведьмовская. Она срывалась с контроля, плясала по стенам, трещала в воздухе.

Роды шли быстро – слишком быстро.

Крики. Кровь. Запах магии, что пропитывал каждый вздох.

Иселия рыдала, кричала, цеплалась за простыни, за край сознания, что грозил соскользнуть в темноту.

– Ещё немного! – служанка склонилась над ней, магия вливалась в тело, поддерживая, исцеляя. – Ещё немного, миледи!

А потом…

Первый крик.

Тонкий, пронзительный, полный жизни.

Первый младенец выскользнул наружу