Голос извне - Саяна Кошкина

Идея Арриса была… бредовой. С точки зрения военной логики, следственной практики, любого здравого смысла — она висела на волоске параноидальной догадки. Но, как оказалось, эта нить была верной.

Я не удивился. Наблюдал за Таном с тех пор, как он вошёл в наш дом не как соперник, а как… странный, хрупкий союзник. Аррис был тихим омутом, в глубине которого скрывались неожиданные течения. Он видел то, что ускользало от нашего с Саратешем взгляда, зашоренного яростью и профдеформированным мышлением. Аррис читал кхарцев, как Сар читал коды. И сейчас, в этот кромешный час, когда разум требовал действия, а не наблюдения, именно его спокойная проницательность указала нам путь.

Довериться ему было безумием, но иного выбора не было. И мы с Саром, два самых упрямых и недоверчивых кхарца в галактике, молча кивнули. Пошли на поводу у умирающего аристократа и не прогадали.

Саратеш после слов о звонке отцу превратился в статую из белого мрамора. Только нервный тик у левого глаза и судорожное постукивание механических пальцев по столу выдавали бурю внутри. Он молча встал и вышел, словно на казнь. Аррис рванул за ним, чтобы поддержать того, кто страдает, но я остановил его жестом.

— Не нужно, Аррис, — сказал я, и голос прозвучал хрипло от напряжения. — Сар должен совершить этот звонок сам.

— В каких он отношениях с отцом? — спросил Тан, его цепкий взгляд сразу уловил всю глубину драмы. — Император… он поможет?

— Я не знаю, — честно ответил я, проводя рукой по лицу. — Но подозреваю, что для Саратеша это не просьба. Это капитуляция.

Аррис лишь кивнул, откинувшись на спинку кресла. Он выглядел плохо. Не катастрофически, конечно, но ещё держался. Серебристые феерии на его коже, обычно ровные и яркие, теперь мерцали неровно. Его болезнь, даримская сыпь, не дремлет. Без подпитки энергополем Юли его тело начинало медленно сбоить. Тан сильнее нас с Саром нуждался в ней. И у нас таяли не только часы до возможной гибели Юли. Таяли часы до агонии Арриса.

Космос! — молитва вырвалась из самой глубины души. — Пусть она будет жива и цела. Мне бы просто… просто ощутить её рядом. Услышать её смех. Увидеть, как она хмурит брови. Дальше… дальше я найду всех, кто посмел. Сожгу их миры. Но сначала… спасти ее.

Мир без Юли был не просто пустым. Он был неправильным, как картина, нарисованная сумасшедшим — все цвета на месте, но они лгут, формы искажены, смысл утрачен. Я уже проходил через это однажды после той аварии на Елимасе. Тогда я думал, что познал дно. Я ошибался. То дно было детской лужей по сравнению с бездонным, чёрным океаном, в который я провалился сейчас.

Сейчас я снова потерял Юлю. И с её исчезновением из моего мира испарилось всё хорошее, что она принесла. Тепло, которое растапливало лёд в моей груди. Свет, который прогонял тени двадцатилетней давности. Простую, подлинную радость бытия, а не выживания. Она не просто вошла в мою жизнь. Юля вросла в меня, в мою душу.

Я не был излишне кровожадным, но то, что бушевало во мне сейчас, не имело ничего общего с расчётом. Это была первобытная жажда уничтожения… Стереть с лица Кхар тех, кто посмел к ней прикоснуться. Стереть саму память об этом поступке.

Я горел изнутри, и это пламя питалось не дисциплиной, не долгом. Оно питалось ненавистью. Леденящей, чистой, единственной эмоцией, которая не давала мне развалиться на куски. Я был пустой оболочкой, набитой яростью и болью. И пока эта оболочка могла двигаться, искать, убивать — она была полезна.

Меня вырвал из порочного круга мыслей вибрация комма. Тарималь.

— Что у вас? — спросил я, даже не поздоровавшись. Внутри, вопреки всему, шевельнулась жалкая, предательская надежда. «Пепел» нашёл хоть ниточку?

— Увы, Гросс, — голос друга прозвучал устало, почти виновато. — Поиски пока не дали результата. Мы прочесали Алору и всё в радиусе трёхсот километров. Пустота. Единственные локации, что мы не прошерстили — женские кварталы. Но сам понимаешь…

— Да, — выдохнул я с горечью. Женские кварталы — святая святых, неприкосновенные даже для «Пепла». — Продолжайте.

— Гросс, — Тарималь позвал меня перед самым отключением, и в его голосе прозвучало нечто, от чего кровь застыла в жилах. — Нас вызывают на базу. Это приказ командования. Миссия «Пепла» по поиску Земли не может быть отложена. Мы — единственные, кто… В общем, скоро нам придётся свернуть активные поиски. Останутся только ищейки и автоматические дроны. Мне жаль.

— Тар! Ты не понимаешь!.. — я задохнулся, и слова застряли в горле, забитые комом чистой, животной ярости. Приказ. Это слово, когда-то бывшее законом моей жизни, теперь резало, как нож. Я больше не адмирал «Араки». «Пепел» мне не подчиняется. Я — просто гражданское лицо с прошлым.

— Я всё понимаю, Ильхом, — тяжело вздохнул Тарималь, и в этом вздохе была вся наша дружба, вся бессильная ярость солдата, связанного долгом. — Пару дней у нас есть. Но потом… Прости, друг. Таков приказ.

Связь оборвалась, оставив после себя оглушающую тишину. Я не закричал. Не разнёс комнату. Я просто стоял, сжимая комм так, что треснул экран, и чувствовал, как ненависть внутри меня кристаллизуется во что-то новое — в ледяное, беспросветное бессилие. Система забирала у меня последнее, последний ресурс, последних друзей…

В гостиную, словно призрак, вернулся Саратеш. На побратиме не было лица — оно стало непроницаемой маской. Но феерии на его коже… они пульсировали с разной, сбивчивой частотой, выдавая внутреннее цунами. Я не стал спрашивать. Молча подошёл к бару, налил три бокала ароса и протянул один Сару, второй Аррису. Мы выпили залпом, не чокаясь. Не до ритуалов.

— Что? — спросил Аррис, его голос был тише обычного. — Каков ответ?

Саратеш лишь промычал что-то нечленораздельное, опустился за свой стол, и его пальцы — живые и механические — взмыли над экранами. Воздух в комнате сгустился, наполнившись гулом процессоров и свистом вентиляторов. Начались тяжёлые, давящие минуты ожидания.

Я не мог сидеть, не мог смотреть на эти экраны. Каждая секунда молчания Сара, каждый миг, когда он не кричал «Нашёл!», прожигала меня изнутри. Мой взгляд, блуждающий в поисках хоть какого-то якоря, упал на подоконник, на разноцветные горшки.

Горшки с цветами — непонятными, хрупкими, требующими нелепого ритуала «полива». Юля возилась с ними, что-то напевая под нос, вытирала листья, сердилась, если кто-то ставил рядом с ними что-то «неподходящее». Для меня это было странно, но забавно.

Я