Фейридейл - Вероника Ланцет

Туннель спускается в узкий длинный коридор, и я замечаю впереди свет факелов, закрепленных на стенах.

Я медленно прохожу внутрь, и моему взору открываются бесконечные ряды камер, каждая из которых заполнена узниками.

Взяв один из факелов, я направляю свет на каждую клетку в поисках Амона. И увиденное приводит меня в ужас. Здесь нет никого, кто остался бы целым. Некоторым ампутировали конечности и бросили гнить – в них едва теплится жизнь. Другие уже мертвы: кто-то испустил дух совсем недавно, а чьи-то тела почти разложились.

Я прикрываю нос рукавом, пытаясь спастись от смрада смерти и экскрементов, который плотным облаком висит в воздухе.

И я также замечаю, что большинство заключенных объединяет одна общая черта. Все они не люди.

Империя действительно преследует тех, кто не вписывается в установленные ею рамки.

Я иду по темнице вот уже несколько минут, и мне начинает казаться, что она бесконечна. Здесь так много боли и страданий, что мое сердце невольно сжимается от той беспредельной скорби, которой буквально пропитана здешняя атмосфера.

Но чем дальше я захожу, тем сильнее недоумеваю. Потому что Амона нигде нет.

Где же он?

Я не нахожу его ни в одной камере, и страх, что с ним что-то случилось, едва не парализует меня.

Только когда добираюсь до конца прохода, я понимаю, почему он был не в камере.

Ряды клеток сменяются широким пространством, заставленным бесчисленным множеством пыточных приспособлений. Все они грязные и покрыты запекшейся кровью, а к некоторым из них все еще привязаны люди – едва живые.

И среди них… мой Амон.

Взгляд первым делом выхватывает его белоснежные волосы. Зная, что это может быть только он, я бросаюсь вперед и подношу факел поближе, чтобы осмотреть его.

– Амон? – шепчу я.

Он стонет от боли и медленно поднимает голову. И тогда я понимаю, каким мучениям он подвергся.

При виде его состояния я вскрикиваю от ужаса и прикрываю рот ладонью; слезы текут по моим щекам при мысли о боли, которую ему пришлось вынести.

У него вырваны оба глаза, и на их месте зияют лишь пустые глазницы. По лицу все еще струится кровь.

Но не это самое худшее.

Его грудная клетка вскрыта, ребра перерезаны так, чтобы обнажить внутренние органы, а кишки вывернуты наружу и свисают до самой земли.

– Села… – едва слышно выдавливает он и двигает головой, словно полагаясь на слух там, где глаза теперь бессильны. – Это иллюзия? – шепчет он срывающимся голосом, а затем, стиснув зубы, добавляет: – Так вот как ты решила пытать меня на этот раз, Элора?

И тут до меня доходит, что он обращается к моей матери.

Боги, неужели это она обрекла его на такие страдания? Если так, то я больше не жалею, что оборвала ее жизнь. Не после такого…

Я сдерживаю рыдание, заставляя себя быть сильной ради него.

– Это я. Это правда я, Амон. Я пришла за тобой – и заберу тебя отсюда.

Он медлит с ответом, видимо, все еще пытаясь понять, реально все это или нет.

– Села? Моя Села? Почему ты здесь? – наконец говорит он. – Уходи. Ты должна бежать и спасти себя. Я… – Амон замолкает, задыхаясь от боли, которая, похоже, опаляет каждую клеточку его тела.

– Нет. Никогда. Я здесь ради тебя и никуда без тебя не уйду.

– Взгляни на меня! – кричит он. – Я… почти мертвец.

– Нет, я отказываюсь в это верить, – возражаю я. Что угодно, только не это.

Я не дам ему умереть, чего бы мне это ни стоило.

Подойдя поближе, я изучаю цепи, которые приковывают его к пыточной машине. Они выкованы из чистого родия и, даже просто удерживая его на месте, причиняют невыносимые страдания: обжигают кожу и не дают ни секунды облегчения.

Загнав поглубже боль, которая угрожает лишить меня рассудка при виде моего замученного Амона, я оглядываюсь в поисках ключей, чтобы снять цепи. К счастью, найти их не так уж трудно. Куда сложнее снять Амона, учитывая повреждения органов.

– Ты должна бросить меня здесь, Села, – стонет он от боли, когда я помогаю ему лечь на пол.

Я до сих пор не понимаю, как он вообще еще жив с такими повреждениями, и могу только благодарить высшие силы, которые сохранили ему жизнь.

Я сдерживаю слезы и смотрю на него.

– Я тебя не оставлю, – говорю ему, нежно перебирая его волосы, а потом оставляю поцелуй на его коже.

– Села… Прошу, не подвергай себя опасности ради меня, – хрипит Амон.

Я снова игнорирую его просьбу уйти и вместо этого сосредотачиваюсь на его распоротой грудной клетке. Поборов накатывающую волну тошноты, я подбираю с пола его внутренности и осторожно укладываю их обратно, стараясь не причинять ему еще больших страданий.

– Я спасу тебя, Амон. Сделаю это, пусть даже ценой своей собственной жизни, – с любовью шепчу я.

Возможно, сейчас не время экспериментировать с моими способностями, но ситуация требует исключительных мер.

Собирая энергию в ладонях, чувствую знакомое покалывание на коже и разливающийся по телу жар. Раз у меня получилось поглотить энергию, значит, смогу и отдать. И, возможно, если хорошенько сосредоточусь, то сумею превратить эту энергию в исцеляющую.

Мои руки сияют, точно два маяка ослепительного света, напитанных силой. Прижав их к голове Амона, я закрываю глаза и направляю в него всю имеющуюся во мне мощь. Представляю, как восстанавливаются его глаза, как медленно срастаются ребра и затягивается грудная клетка, как заживают все открытые раны, пока он вновь не становится совершенно здоров.

Я ощущаю, как энергия перетекает от меня к нему, и внезапно его тело загорается.

Я резко распахиваю глаза, ослепленная представшим передо мной зрелищем.

Как и предполагала, каждая маленькая ранка начинает зарастать. Глаза полностью восстанавливаются, грудная клетка закрывается, а ребра срастаются еще до того, как кожа полностью заживает, не оставив после себя ни единого шрама.

Когда исцеление завершено, я чувствую легкое головокружение, но быстро прихожу в себя – вижу, как Амон осторожно садится, а на лице его отражается неверие.

– Села, ты…

– Сработало! – Не давая ему договорить, я бросаюсь вперед, прижимаю его к груди и осыпаю лицо поцелуями.

Мои глаза застилают слезы радости, и я позволяю им течь, потому что он в порядке – мой Амон в порядке.

– Ты исцелен. О Амон, – всхлипываю я и еще крепче льну к нему, словно желая слиться с ним, чтобы мы больше никогда не расставались.

– Сработало, – оцепенело повторяет он. – Моя Села, моя Села, – нараспев произносит он глубоким голосом и наконец обхватывает меня руками,