Отвар от токсикоза или яд для дракона - Аллу Сант

Она смотрела на девочек — Алёну, Марину, Леночку из вечерней смены — и видела себя, но в обратной перемотке. Такие же живые, быстрые, уверенные, полные иллюзий, что всё можно успеть, всё ещё впереди, всё получится. И это было трогательно. И одновременно — невыносимо. Потому что когда-то и она так смеялась, говорила, что родит попозже, заведёт кота после переезда, пойдёт на выставку, когда не будет дежурства. И вот, пожалуйста. Попозже закончилось.

Она не плакала. Нет, что вы, Лидия Викторовна не была из тех, кто раскисает. Даже на вручении грамоты она держалась стоически, шутливо поправляя очки и восклицая: «Ох, теперь точно можно ложиться и умирать, у меня даже грамота есть!» Все смеялись, и никто не понял, что в этой фразе было слишком мало шутки.

Лидия Викторовна

— Шампанское закончилось, — с лёгкой тревогой сообщил Саша, появившись в дверях подсобки, будто новости о кончине императора принёс. — Но я могу заскочить за вином! Тут рядом, на углу, всего пять минут.

Он смотрел на коллег с таким героическим выражением, будто собирался не в магазин, а в мороз и метель с криком «за Родину!» на передовую— и в этот момент я поняла, что вечер только начинается. Или продолжается. В любом случае — идти домой категорически не хотелось. Совсем. От слова «никому я там не нужна».

— Саша, — отозвалась я голосом, в котором старательно скрывала всё, что думала на самом деле, — мешать игристое с вином вредно для здоровья. Минздрав предупреждает, между прочим.

— Так мы не мешать, — улыбнулся он лукаво. — Мы просто... продолжим. Раздельно.

Кто-то сзади хихикнул, кто-то поддержал радостным возгласом, и пока я ещё собиралась добавить что-то про ответственность, здоровье, печень и вообще, я вдруг поняла, что меня никто не слушает. Все уже обсуждали, красное или белое лучше под канапе. И только Лена, наша вечерняя звёздочка, сочувственно спросила:

— Лидия Викторовна, а вы точно не хотите? Мы же теперь вас не увидим каждый день... Надо проводить как следует!

Я улыбнулась — той самой улыбкой, что обманула сегодня уже всех. Кивнула. А потом решительно направилась к чайнику. У кого-то должен быть рассудок, пока остальные веселятся. И пусть это будет хотя бы тёплый чай в красивой кружке, которую мне когда-то подарили ко дню фармацевта. На ней были нарисованы таблетки в форме сердечек. Очень трогательно. И, надо сказать, немного удручающе.

Я налила себе чай — ромашковый, хотя ирония ситуации просила мятный ну или хотя бы с бессмертником — и вернулась в подсобку, села на свободный стул у окна. За стеклом гудела жизнь, машины плелись по проспекту, словно ленивые, фонари мигали в каплях летнего дождя, и всё это казалось каким-то чужим и далёким. А тут — праздник. Мой праздник. С моими людьми. С тёплыми голосами и пластмассовыми бокалами. Только... радости от этого праздника внутри не прибавлялось.

Чай обжигал ладони через тонкую керамику, но мне нравилось это ощущение. Ощущение, что ты ещё тут. Что ты ещё чувствуешь хоть что-то. Чувствуешь, значит жив.

Слушая, как девочки смеются над шуткой Саши про сердцебиение и валидол, я вдруг подумала: вот же странно. Я всю жизнь считала, что у меня всё будет. Ну пусть не всё, но хоть что-то — своё. Дом, где тебя ждут. Обьятия, в которые можно вернуться. Голоса за столом, которые зовут тебя «мам» или хотя бы «Лидочка, ты меня накормишь?». Но теперь у меня был только чай. И аптека, в которой я больше не работаю. И кружка, которую можно забрать с собой, а можно и оставить — всё равно никто не заметит.

Я сделала глоток — терпкий, горячий, со странным привкусом, совсем не похожим на ромашку. И подумала, что я бы многое отдала лишь бы получить возможность, маленький шанс все исправить и начать, пускай не сначала, но хотя бы с середины. Тогда я бы точно не наделала глупостей. Я бы жила на полную, рисковала и ни за что не упустила бы шанса на счастье.

И вдруг… стало странно.

Словно кто-то убрал половину звуков. Шум голосов стал тише, приглушеннее, как сквозь вату. В углу промелькнула Алёна — её жесты стали будто замедленными, как в старом кино, где кадры не успевают за актёрами. Я моргнула. Нет, что-то точно не так.

— Лидия Викторовна, вы в порядке? — Марина подошла ближе, склонив голову набок.

Я хотела ответить. Сказать: «Конечно, просто устала». Или: «Голова закружилась, ничего страшного». Или хотя бы: «Принесите мне валерианки». Но губы не слушались. Я чувствовала их онемение. И всё вокруг... начало расплываться.

Глаза отказывались фокусироваться. Словно зрение внезапно стало акварельным, мир терял резкость, как неудачная фотография на старом телефоне. Чашка в руках стала странно тяжёлой, как будто я держала её не ладонями, а усилием всего тела.

Я попыталась поставить её на стол. Неудачно. Чашка с глухим стуком упала набок, горячее содержимое пролилось на скатерть, но никто, кажется, этого не заметил. Или мне просто показалось, что никто. Или я уже вообще не понимала, что происходит вокруг.

— Лидия... — голос Марины вдруг стал странно далёким, как будто она кричала через ватное облако.

Я снова моргнула. Хотела моргнуть. Может, и моргнула — уже не было уверенности.

«Наверное, я просто усну, — подумала я. — Сейчас закрою глаза, и всё пройдёт. Просто немного передохну. Просто немного...»

И провалилась.

Глава 2. Семейное проклятие

Фарим Веллор

Если кто-то снова решит спросить меня, что в жизни хуже пожара в сокровищнице, я отвечу без колебаний — семейное проклятие. Да, вот так просто. Проклятие. И не абы какое, а наследие великого рода Веллоров — славных, кровожадных, уважаемых при жизни и обожаемых в народных песнях после смерти, но при этом безнадёжно бесплодных. Ну, почти. Детей мне, как последнему из рода, положено иметь только от Истинной Пары, без всяких отступлений, компромиссов или «вдруг повезёт», и пока она не появится — ни наследника, ни даже призрачной надежды на продолжение линии.

А узнать, что она — та самая, можно только по одному признаку: если женщина способна забеременеть от меня, значит, она и есть Истинная. Вот так просто. Не пламени в груди, не небесных знамений, не древних песен в голове — просто