Сахар и снежинки - Кристин Каст

— Я подумаю, — говорю я наконец, что является моим самым вежливым способом прекратить разговор. И моим еще более вежливым способом сказать «ни в коем чертовом снежном случае».



Прошло два дня и примерно два десятка печенек, съеденных с тех пор, как Бабушка уехала на Фестиваль Огней Судьбы. Я лежу, укутанная под горой одеял, вооруженная очередной тарелкой печенья с розовой глазурью и кружкой какао, настолько густого и сладкого, что его можно квалифицировать как пудинг.

Фильм, который идет на ноутбуке, агрессивно бодрый — поддельный снег, поддельная любовь, поддельный конфликт. Мне сейчас не нужно ничего глубокого. Мне нужна безопасная версия счастливого конца. Та, где нет риска, нет разбитого сердца, и все гарантированно разрешится к девяностой минуте.

Радиатор шипит, а ледяные снежинки постукивают по окну. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, сдувая пар от какао.

— Зимнее Солнцестояние может оставить себе свое космическое шоу и судьбоносную пару. Мне и без них хорошо.

Рингтон, который стоит на бабушкин контакт, пронзает тишину. Это переливчатая смесь колокольчиков и приглушенных лисьих зовов, которую мы с Максом и Либби записали для нее два Солнцестояния назад, когда я еще не была озлоблена, а любовь не вызывала у меня тошноты.

Я думаю проигнорировать звонок, но бабушку во время Зимнего Солнцестояния не игнорируют. Не в том случае, если хочешь дожить до Нового года.

Я провожу пальцем по экрану, чтобы ответить.

— Горячая линия Эмми против Солнцестояния.

— Эммелайн, я… — линия трещит. Связь на вершине горы в лучшем случае ужасная.

— Бабуля? Ты прерываешься.

Еще помехи, месиво оборванных слов. Затем, слабо, но безошибочно:

— Медовые кексы!

Я моргаю.

— Медовые кексы?

Каждый год Бабушка привозит медовые кексы, чтобы новоиспеченные нареченные разделили их после объявления пар. Это традиция — сахарный, липкий символ сладости, которая должна длиться всю жизнь.

Пропустить медовые кексы было бы эквивалентом забыть свадебный торт для не-оборотней. Полный скандал. Бабушка привозила их каждый год еще до моего рождения, и когда ее не станет, будет моя очередь нести этот факел. Или, полагаю, нести эти кексы.

— Я забыла их! — кричит она, хотя связь искажает голос, и она звучит как робот. — Нужно… принеси… традиция!

Я резко сажусь, едва не расплескав горячее какао по своему гнездышку из одеял.

— Нет, — я качаю головой и смотрю в окно, где снег размывает улицу в акварельные пятна. — Абсолютно точно нет.

— Медовые кексы… традиция! — снова доносятся искаженные слова.

Прикусив нижнюю губу, я смотрю на свое отражение в окне и вижу растрепанный пучок, розовый свитер и усы из какао над верхней губой.

— Макс, или… или Либби. Как насчет них? Они могут приехать за кексами, верно?

Даже произнося это, я знаю, что это бессмысленно. Макс в патруле с Северной стаей, а Либби вот-вот родит первенца. Она едва ковыляет, не говоря уже о том, чтобы самой вести снегоход через лес. Я цепляюсь за оправдания, и мы обе это знаем.

— Ты единственная, кто…

Раздается треск помех, несколько искаженных слогов, которые могут быть «скорее» и «приезжай быстрее», а затем звонок обрывается.

— Бабуля? Алло?

Ответа нет.

— Громадные сахарные мошонки, — ругаюсь я, высвобождаясь из буррито одеяла.

Я ставлю какао в холодильник и запихиваю оставшееся печенье в жестяную коробку, прежде чем забросить ее в свою сумку вместе с пастельного цвета зефирками и контейнером розовой глазури на случай, если мне понадобится быстрая сладкая подзарядка, чтобы пережить этот поход на вершину горы. Затем начинаю натягивать одежду слоями: розовый блестящий пуховик, подходящие к нему перчатки и сапоги с пайетками. Нет нужды заморачиваться с полноценным зимним комбинезоном. Я вернусь на диван, прежде чем успею осознать, что куда-то уходила.

К тому времени, как я хватаю коробку с медовыми кексами с бабушкиной кухни и возвращаюсь в гараж, снег усилился, падая мягкими белыми хлопьями.

— Я просто отвезу их, — бормочу я, глядя на светящиеся гирлянды, обрамляющие окно квартиры, — и вернусь задолго до того, как Старейшины даже задумаются об объявлении пар.

Снежинки покрывают очки, пока я веду снегоход вдоль края замерзшей реки, двигатель урчит подо мной, а тропа вьется все выше в гору. Прямо за тем гребнем, между соснами, находится поляна, где проводится Фестиваль Огней Судьбы. Каждая стая Северного полушария будет там купаться в сиянии судьбы, словно это не один большой космический своднический цирк.

— Как я успела так устать от всего этого? — бормочу я, крепче сжимая руль. — Разве мне не положено хотя бы еще лет десять, прежде чем я начну ненавидеть любовь?

Река уходит в сторону, сосны редеют по мере подъема. Пульс бьется в такт ровному урчанию снегохода. Я уже проделала большую часть пути, когда небо разверзается.

За считанные минуты свежий слой белого укрывает мир. Я налегаю на газ и щурюсь сквозь снежную пелену на тонкую серую ленту тропы, что быстро исчезает под порывами, шлепающими и кружащими снег. Козырек заиндевел, изнутри запотев от моего дыхания, и я, по сути, еду вслепую.

— Ты меня не остановишь, буря! — кричу я ветру. — Я доберусь до фестиваля, а потом вернусь домой. Судьба может поцеловать мою замерзшую задницу.

Ветер нарастает и летит такой стеной, что снегоход едва ползет вперед. Каждый порыв толкает меня, вырывает воздух из легких, превращая снегоход в брыкающееся существо, которое я едва могу контролировать. Я пригибаюсь ниже, уговаривая его пробиться сквозь сугробы, вглядываясь в белую пелену.

Резкий порыв ветра сбоку бьет меня. Левая лыжа зацепляется. Сани дергаются. Мир наклоняется.

Внезапно я в воздухе, в невесомости, лечу, прежде чем земля устремляется навстречу и… Удар. Снежный сугроб поглощает меня целиком, и холод взрывается вокруг, цепляясь ледяными пальцами под рукава, заползая за воротник, под джинсы, заполняя каждую возможную щель. Ветер приглушен, звук схлопнулся до слабого хруста оседающего льда.

— Гребаные масляные пышки, — я откашливаюсь, выбираясь наружу и стаскивая шлем с очками. Волосы распадаются мокрыми прядями, рассыпая повсюду ледяные кристаллы.

Снегоход опрокинулся, как пьяный лось. Спотыкаясь, я подбираюсь к нему, хватаюсь за руль и с силой толкаю. Каким-то чудом мне удается поставить его на место.

— Да! — задыхаюсь я. — Девчачья силища!

Я забираюсь обратно на сиденье, каждая мышца дрожит от усилия и холода. Перчатки промокли, из носа течет, а пальцы ног я вовсе не чувствую.

Я вжимаю стартер. Двигатель кашляет раз, другой. Затем чихает и глохнет.

— Давай же, — бормочу я, снова поворачивая ручку газа. Ничего. Пробую снова. И снова. И снова. Каждый раз машина издает один жалобный вздох и затихает.

Секунду я просто