Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

уже поднималась знакомая раздраженная собранность — та самая, что помогала мне сохранять голову ясной, когда вокруг орали родственники пациента, начальство требовало отчет, а счет шел на минуты.

Паниковать можно потом. Сейчас нужна информация.

— Кто меня готовил к этой свадьбе? Кто снимал кольцо? Кто давал мне что-то пить?

Мира побледнела так заметно, что я едва не усмехнулась.

— Значит, давали, — сказала я. — Что именно?

— Я… я не знаю названия, госпожа. Настой приносил мастер Орин. Он сказал, что вы слишком волнуетесь и вам нужно успокоиться.

— Мастер Орин — это лекарь?

— Да.

Прекрасно. У нас уже есть местный коллега, которого я заранее не люблю.

Я подошла к столику, взяла кувшин, понюхала воду. Обычная. Потом подняла чашку. На дне оставался едва заметный осадок. Я провела пальцем, поднесла к носу. Горьковатый травяной след, знакомый не до названия, а до класса: седативный сбор с чем-то еще. Не слишком сильным, но достаточным, чтобы сделать женщину сговорчивее и медленнее.

— Давно мне это дают?

— Несколько дней, госпожа.

— А если я откажусь идти к алтарю?

Вопрос был задан почти лениво. Но Мира побледнела так резко, будто ее сейчас ударят.

— Вас все равно поведут, — прошептала она.

Я медленно поставила чашку на стол.

Вот это уже нравилось мне меньше.

— Значит, невеста здесь — это не человек, а часть мебели, которую переставляют в нужный угол?

— Госпожа, тише… — Мира метнулась к двери, будто сами стены могли донести на нас. — Прошу вас, не говорите так. Здесь нельзя.

— Здесь нельзя, — повторила я. — Здесь, я так понимаю, много чего нельзя. Нельзя отказываться. Нельзя задавать вопросы. Нельзя знать, чем болен жених. Нельзя даже не выпить то, чем тебя успокаивают. Очень уютное место.

Я снова посмотрела в зеркало.

Белое платье с тонкой вышивкой по лифу. На вид дорогое, почти невинное. Но корсет стягивал грудную клетку так, будто у этого наряда была отдельная задача — не дать женщине дышать слишком свободно. На шее — тонкая цепочка с маленьким жемчугом. Волосы уложены слишком тщательно. Кто-то правда старался сделать из Эстер красивую картинку.

И все-таки что-то не сходилось.

Если мужчине, который годами не встает с постели, срочно нужна жена — для чего? Для наследства? Для подписи? Для ритуала? Для того, чтобы через месяц она стала молодой вдовой и уже с правом на какое-нибудь имущество, которое легко отобрать обратно? Или наоборот — чтобы все досталось ей на бумаге, а управлять продолжили другие?

Слишком мало данных.

Я взяла со столика серебряный нож для писем и осторожно провела по внутренней стороне запястья. Не раня, а проверяя реакцию. Кожа отозвалась легко. Чувствительность нормальная. Потом оттянула нижнее веко. Слизистая чуть бледная. Недоедание? Потеря крови? Длительный стресс? Язык действительно сухой. Сердце бьется чаще нормы, но не в панике. Организм слабый, но не тяжелобольной.

Значит, на алтарь меня должны были вести не в коме, а просто достаточно смирной.

Очень жаль для них, что я проснулась не вовремя.

— Госпожа… — осторожно позвала Мира.

— Где он?

— Кто?

— Мой будущий муж. Пациент, ради которого меня нарядили в белое. Где его держат?

Она замерла.

— В восточном крыле. Туда вам нельзя до церемонии.

— А после церемонии можно?

— Вы будете обязаны там находиться.

Вот оно.

Жена, которой сначала нельзя видеть жениха, а потом она обязана быть при нем. Не брак. Назначение.

— Он в сознании? — спросила я.

— Иногда.

— Судороги? Лихорадка? Паралич? Потеря речи?

Мира уставилась на меня так, будто я заговорила на языке древних духов.

— Не знаю… иногда у него бывают приступы. И после них в доме все боятся даже говорить громко.

Приступы. Отлично. Уже что-то.

— А возраст?

— Тридцать два, госпожа.

То есть не дряхлый старик, не мальчик. Мужчина в расцвете сил, которого уже давно держат запертым в своих покоях, и семье срочно понадобилась жена. Сюжет пах не трагедией, а расчетом.

Я подошла к окну и раздвинула тяжелую штору.

За стеклом был мрачный двор, мокрый после недавнего дождя. Каменные стены, темные башни, узкие дорожки, по которым сновали слуги. Небо низкое, сизое, как перед грозой. Ни следа веселья, которое обычно сопровождает свадьбу. Ни гостей с лентами. Ни музыки. Ни цветов внизу. Ничего.

Только два человека в черном у арки и карета с гербом — темный зверь на серебре, не то волк, не то какая-то местная дрянь с клыками.

Свадьба, на которую никто не радуется прийти. Обнадеживающе.

— Кто в этом доме главный? — спросила я.

— Сейчас… леди Марвен, тетка лорда.

— А мастер Орин?

— Он живет здесь с тех пор, как лорд слег.

Еще лучше.

Я обернулась к Мире.

— Послушай меня внимательно. С этого момента ты либо говоришь мне правду, либо очень скоро окажешься крайней в доме, где крайних, судя по всему, любят. Поэтому отвечай без красивостей. Леди Эстер хотела этого брака?

Мира закрыла глаза на секунду. Потом еле слышно сказала:

— Нет.

— Она пыталась отказаться?

— Да.

— И что сделали?

— Ей сказали, что это долг семьи. Потом… потом она плакала. Потом мастер Орин велел давать настой.

Я стиснула челюсть.

Не люблю плачущих невест. Не потому что презираю слезы. А потому что слезы почти всегда означают, что рядом есть люди, считающие чужую беспомощность законным удобством.

— Она умерла? — спросила я прямо.

Мира вскинула на меня испуганный взгляд.

— Что?

— Леди Эстер. Настоящая. Она умерла, и я заняла ее тело? Или ты думаешь, я просто ударилась головой и стала задавать слишком умные вопросы?

Комната будто стала тише.

Мира смотрела на меня так, словно не понимала, бояться ей сильнее или начать молиться.

— Я не знаю, что с вами случилось утром, — прошептала она. — Вы потеряли сознание, когда вас затягивали в платье. А потом… потом очнулись уже другой.

— Другой — это какой?

— Вы… перестали бояться.

Я почти усмехнулась.

Вот это, пожалуй, было самым точным диагнозом за утро.

В дверь постучали.

Не робко. Коротко и властно. Так стучат люди, уверенные, что все за этой дверью уже принадлежит им по праву.

Мира вздрогнула.

— Госпожа, это, наверное…

— Открывай.

В комнату вошла женщина лет пятидесяти, сухая, высокая, в черном шелке с темно-фиолетовой вышивкой. Волосы убраны так туго, будто она ненавидела даже возможность беспорядка. Лицо красивое той жесткой породой красоты, которая давно отказалась от тепла как от лишнего расхода. За ней — мужчина в темно-зеленом камзоле, худой, с длинными пальцами и умными усталыми глазами. Лекарь, не сомневалась.

Женщина скользнула по мне взглядом и едва заметно подняла бровь.

— Я рада, что обморок не сорвал нам день,